«Наше «время Босха» — 2023»: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Второй уровень пирамиды — этаж финансиализма. Строго говоря, как и эксизм, это уже не совсем (а скорее всего, совсем не) капитализм. Прибыль создаётся здесь не в сфере производства (материально-вещественного, социального, духовного), а исключительно в сфере обращения. В основе не производственные технологии, а финансовые: присвоение денежной эмиссии и спекуляции на инвестиционных рынках. Субъекты финансиализма — банки, страховые компании, фирмы по управлению активами (индексными фондами). Думаю, такие названия как Black Rock, FMR, State Street Corporation, Vanguard Group, у всех на слуху и в представлении не нуждаются. При этом если платформы разрушают капитализм, то финансиалистские структуры надстраиваются над ним, взламывают его и питаются им, как паразит питается хозяином, эдакий социальный вариант осы-наездника. В этом плане у них есть и сходство с платформами, и отличия от них.

На сегодняшний день финансиализм — это взбесившийся пёс или, если угодно, совокупность взбесившихся раковых клеток. Триллионнодолларовая фиктивная «прибыль» заливает мир, банкротит его и сам финансиализм. С одной стороны, его нужно остановить, иначе инфляция разгонится до такого уровня, что в мировой экономике всё будет «сметено могучим ураганом», а последствия будут такими, как ещё в 2012 г. предупреждал Алан Гринспен. Однако, с другой стороны, остановка чревата для властелинов финансовых колец большими неприятностями. Подобно королеве из «Алисы в Стране чудес», они должны постоянно бежать, чтобы оставаться на месте. Причём в нынешних обстоятельствах это бег по трупам или, если угодно, по головам. Война не может разрушить это противоречие, и это ещё более подстёгивает реализацию БЭТ-фашизма.

Третий этаж (если идти сверху вниз) Е.С. Ларина назвала «технотроникой», используя термин Збиг. Бжезинского, который имел в виду корпорации ВПК, химической промышленности, энергетики, фармацевтики и др., тесно связанные с государством. Это корпоративный «бёрнхэмовский» капитализм, по сути отрицающий рыночную систему. На мой взгляд, он наглядно демонстрирует тезис французского историка Фернана Броделя «капитализм — враг рынка». Уязвимое место корпоративного капитализма и корпоратократии — бюрократическая неповоротливость. Именно на корпоративном капитализме и с ним закончилась «великая Америка» 1930-1980-х гг. В 1989–1991 гг. колокол зазвонил не только по СССР, но и по великой индустриальной Америке. В 1989 г. гэбэшно-горбачёвский СССР, активизировав в 1985–1988 гг. подготовку эвакуации определённых сегментов режима (над-законная экономика как «глобализм до глобализации»), капитулировал перед Западом. Внутри самого Запада эта капитуляция, открывшая весь бывший соцлагерь и прежде всего

РФ для разграбления Западом и сброса избыточной товарной массы, стала основой триумфа финансиализма над промышленным капиталом, старта эксизма и превращения, а точнее деградации, Запада в Постзапад.

Эксизм и финансиализм находятся в сложных отношениях сотрудничества (у них общий враг — «великая Америка», промышленный, главным образом корпоративно-государственный капитал, а следовательно, государство и ориентированные на него средний слой и часть рабочего класса) и конкуренции (место наверху пирамиды только одно). Как заметил в блестящей книге «Алмазы Аллаха» (2004) Сергей Александрович Горяйнов, «в Истории существуют достаточно короткие периоды, когда будущие противники вынуждены работать сообща исключительно ради создания прочных долговременных основ глобального конфликта, который определит мировой баланс». У эксистов и финансиалистов общий враг — государство и связанные с ним сектора экономики и социума, однако рано или поздно союзники поневоле начнут «меряться отростками». Хотя при прочих равных рано или поздно будет достигнут компромисс, новые господствующие слои чаще всего побеждают не нокаутом, а по очкам последующим компромиссом. В данном случае сфера финансиализма (обращение) соединится со сферой эксистского производства, и, если не произойдёт глобальной катастрофы, агенты компромисса сформируют новый господствующий, причём глобальный, слой (класс). Похоже, именно платформы позволят части финансиалистов установить контроль над всей мировой финансовой системой. Как тут не вспомнить, что Парвус реальной мировой революцией считал установление контроля над мировой финансовой системой. Но, сказав «А», нужно говорить и «Б»: такой контроль означал бы, по сути, упразднение финансов, денег как таковых — они больше не нужны. И это действительно будет революция, знаменующая оформление нового — посткапиталистического — антагонистического строя.

Монополизировав верхний этаж, глобальное пространство, новые хозяева никого сюда не пустят, т.е. выступят в качестве ультраглобалистов и в то же время деглобализато-ров. А дальше пойдёт подминание под себя нижних этажей. У капитализма на подминание иных форм ушло как минимум два столетия, пока из ведущего уклада он не превратился в господствующий. Новые системы практически никогда не побеждают нокаутом, как правило, по очкам, т.е. путём позиционной, социально и психологически изнуряющей борьбы, рывков вперёд и отступлений, компромиссов. Это и является главным содержанием эпох, получивших название Темных веков. Вот в такие Темные века — четвёртые в истории европейского человека — мы и вступаем через катастрофу. Катастрофа («конструктивный хаос» Лео Штрауса и «созидательное разрушение» Майкла Ледина) как социальная война («перманентная война» того же Лео Штрауса — версия «перманентной революции» Троцкого) и новые Тёмные (для большей части населения планеты) века — это, пожалуй, единственное средство мировой верхушки выкрутиться из той ситуации, в которую их загнала их же собственная система.

Главная битва за будущее развёртывается внутри постзападного мира, с одной стороны, и между этим миром и РФ и КНР — с другой. Разумеется, это некоторое упрощение, поскольку и в РФ, и в КНР присутствуют сети влияния, выражающие здесь интересы платформ, банкстеров и корпораций Постзапада. Более того, и КНР, и в ещё большей степени РФ во многом являются проекцией Постзапада на внешний мир. В верхушках обеих стран есть свои ультраглобалисты и глобалисты, а вот кого практически нет, так это неглобалистов, об антиглобалистах я не говорю — это, как правило, около- или вневластные маргиналы. При этом глобализм не является идеологией, это праксеология. Не стоит впадать в типичную ошибку «свободно парящей» (по Маннгейму) интеллигенции и интеллектуалов, которые (бытие определяет сознание) резко преувеличивают значение и роль идей, идеологии в жизни вообще и в политической жизни в частности. Когда-то Ору-элл заметил, что если для интеллектуала социализм — это вопрос теории, то для работяги это вопрос лишней бутылки молока для его ребёнка. Перефразируя Оруэлла, замечу: если для интеллектуала власть (и жизнь) — это вопрос идейности, то для политика и бизнесмена — место в иерархии, лишние миллионы на счету и яхта с длинноногими эскортницами (ну или хотя бы с мечтой пэтэушника типа Насти Рыбки). Страшно далеки интеллигенция и интеллектуалы от народа — как нижнего, так и верхнего. Как в христианстве, с точки зрения Творца (но не с точки зрения реальной жизни), нет ни эллина, ни иудея, так и во власти «несть ни либерала, ни державника», а токмо шкурники или, мягче, прагматики. Семьи, которые правят различными странами, формально даже конфронти-рующие с ними на межгосударственном (подчёркиваю) уровне (в одном случае это 200 семей, в другом — 300, в третьем — полсотни) давным-давно включены в глобалистскую повестку, и власти, какой бы ни была их риторика, выражают именно их интересы, а не населения, с которым они (семьи и власть) связаны в значительно меньшей степени, чем со слоями и структурами мирового уровня: так сказать, пользуясь терминами Зигмунда Баумана, «глобалам — глобалово, лока-лам — локалово». Кроме того, противостояние и перепалки межгосударственного (международного) типа, к которому чаще всего отсылает пропаганда, — это конфликты на таком уровне, который не является ни решающим, ни даже главным в современном мире. Главные игроки в нём — наднациональные структуры закрытого типа, могучие транснациональные корпорации и союзы банков. Мировые отношения намного шире и сложнее межгосударственных, которые, увы, занимают всё меньшую часть мирового сектора. Разумеется, есть несколько мощных ядерных государств, но они сами выступают скорее в качестве суперкорпораций, корпораций-государств, государственно-страновое в них вторично, и это уже едва ли изменится, как и их отношение к основной массе населения.

Можно конфликтовать с Великобританией или США как государствами, но прекрасно делать бизнес с «Эксон Мобил» или «Би Пи», иметь британцев или американцев в Совете директоров того же «Сбера». Впрочем, это не отменяет мирового сражения за то, кто кого отсечёт от будущего.

Со стороны атлантистов битва — это наступление, агрессия, со стороны РФ (несмотря на плюс-минус 300 тыс. семей, обосновавшихся на Постзападе) и КНР (несмотря на «комсомольцев»-добровольцев Постзапада) — это оборона. Эта ситуация может сохраниться по крайней мере в кратко-, а возможно, и в среднесрочной перспективе. В североатлантическом мире, прежде всего в США, скорее всего, будет достигнут компромисс между будущим и настоящим, т.е. между эксистами, с одной стороны, и финансиалистами и частью корпоративной (технотронной) Америки — с другой. В компромисс не попадает значительная часть корпоративной и практически вся «великая индустриальная Америка»: её господствующие и не господствующие слои сбрасываются с «корабля Истории», а кого-то вообще сольют в её «унитаз». В посткапиталистическом мире эксизма и его анклавов для «великой Америки» места нет так же, как, кстати, и для нынешней России. Их существование как таковых в этом мире не предусмотрено. С точки зрения ультраглобалистов и та, и другая vixerunt отжили.

Трамп — это бунт великой Америки прошлого против Америки финансиалистского настоящего и эксистского будущего. Это битва тех сил, которые стоят за Трампом, за то, чтобы их не отсекли от будущего и так или иначе включили в компромисс, открывающий в Futurum настоящую, а не нарисованную на холсте дверцу. Условный Байден (назовем его «харрисо-байден») есть средство ультраглобального подавления этого бунта, но именем не будущего, а компромисса между настоящим и будущим. Если Трамп тормозил будущее в интересах прошлого, то «харрисобайден» притормаживает уже будущее в интересах настоящего. И если Трамп в этой борьбе в качестве массовки использовал средние, средне-нижние и нижние белые слои, то штурмовыми отрядами, хунвейбинами «харри-собайденов» стали чёрные и цветные низы, BLM (или, как их ещё называют, «негронацисты», «чёрные фашисты»), причём нередко под левыми или леволиберальными лозунгами.

Можно сказать, что трампизм — это ранняя, рыхлая, неразвитая форма сопротивления посткапиталистическому (эксизм, финансиализм) прогрессу тех слоёв и сил, которые он должен утопить, обнулить или сбросить. Поскольку сбрасываемые — в основном белое население, то в перспективе трампизм или то, во что он превратится, может стать идейным оформлением (идеологией и стратегией) значительной массы белого населения, противостоящей спайке эксистско-финансовых верхов и чёрных и цветных низов, живущих на их подачки и на средства, перераспределяемые им от «белой середины», — расово-этническая форма классовой борьбы. Объективным союзником трампистов становятся правоконсервативные силы в Западной и Центральной Европе, защищающие традиционные ценности. Неслучайно «Че Гевара» Трампа Стив Бэннон, сыгравший большую роль в создании успешного психоинженерного ресурса QAnon, совершал туры по Европе, налаживая контакты с правыми и консервативными группами.

XVII

На выходе из капитализма и входе в посткапитализм значение борьбы за традиционные ценности выходит далеко за рамки культурно-религиозной сферы. Платформы эксизма как форма, в которой совпадают производственные и классовые характеристики, — это превращение капитала в чистую власть, обеспечивающую отчуждение у человека социальных (контроль над общественным поведением групп и индивидов) и духовных (понятия, образы, представления, ценности, целеполагание) факторов производства. Главным объектом присвоения в посткапиталистическом мире в том виде, в каком его планируют нынешние хозяева Мировой Игры, будут не вещественные факторы производства (капитал), а социальные и духовные, которые присваиваются, как правило, вместе.

В сегодняшнем мире духовная сфера всё ещё выступает в большей степени как непроизводственный фактор: ценности, культура, мораль (в том числе религиозная), идентичность. Превращение всего этого в отчуждаемый объект присвоения в новом посткапиталистическом обществе требует предварительной трансформации-модификации ценностей — как традиционных, так и Модерна, который за несколько столетий тоже уже стал Традицией. По сути, это означает трансформацию-модификацию человека, обнуление старых ценностей и навязывание таких, которые могут превратить человека в объект присвоения, заточенный, обструганный под это превращение. Существующие ныне ценности и идентичности не просто не годятся в объекты присвоения посткапиталисти-ческого БЭТ-фашистского строя, но противостоят ему, блокируя сам процесс превращения невещественного в объект производственных отношений. Поэтому нынешняя борьба за ценности, нормы и идентичности Традиции и Модерна есть не что иное, как формирующаяся социальная, классовая борьба по поводу таких объектов, которые не являются внешними по отношению к человеку, а представляют самого человека как персонификатора воли, социальных связей и идентичностей.

Упор верхушек Постзапада на права различных, прежде всего сексуальных, меньшинств, на изменение половой, расово-этнической, национальной, культурно-религиозной, исторической идентичности, семейных норм (отношения «муж — жена», «родители — дети»), «флюидный гендер», внедрение толерантности (которая в точном значении слова есть не что иное, как патологическая неспособность системы противостоять вредоносному или даже смертоносному воздействию на неё) — всё это суть средства установления нового строя, нового типа производственных отношений, где человек отчуждается в его целостности. Это средства подготовки к строю, превращающему человека в человечину, в объект эксплуатации и депривации. Последняя есть не что иное, как лишение человека возможности удовлетворять основные базовые социальные потребности или, если угодно, социальные инстинкты (не путать с биологическими).

Одна из важнейших линий формирования НМП — контроль над информпотоками, что уже реализуется в уничтожении журналистики как профессии, насаждении постправды, замусоривании информационного пространства и т. д. Информпространство сознательно забивается мусором:

— собственно информационным — противоречивые, ан-тирациональные, пугающие, не просто бессмысленные, а убивающие смысл сведения; безобидные для системы идеи, ложные споры и конфликты;

— социальным — активное присутствие в СМИ, прежде всего на экранах различных полусумасшедших блогеров (но мимо кармана не ложат), фриков и фрикесс, педерастов и лесбиянок, унылых смехачей и убогих телетрепачей, короче говоря, телепохабного отребья всех цветов радуги и смешанных идентичностей. Перед нами цирк уродов, или, как сказал бы А.А. Зиновьев, балет безногих.

СМИ внедряют в массы различные синдромы: ненависти к человечеству (экологизм, климатизм), ненависти к собственной культуре (мультикультурализм), ненависти к мужчинам (феминизм), «обезволивающего расслабления» (наркотизация, политкорректность) и др.

В связи с этим на роль одного из важнейших средств борьбы с этими процессами выходит самопроизвольное выращивание информации и её структурирование, поскольку СМРАД ультраглобалистов систематически разрушают именно структурированную целостную память отдельных людей, групп и целых обществ. Цель, помимо прочего, хаоти-зировать, запутать, дерационализировать сознание, именно в этом второе дно большинства ток-шоу (по сути, телепомоек), где аргументация подменяется криком и эмоциями, а эксперты — «спецами» «спрашивайте за всё», недоучками, изображающими (при активной помощи ТВ) всезнаек. Императивом также является создание реальной картины мира, способной к саморазвитию, и модели мира, используя которую можно работать с различным материалом. Одна из целей — выработка опережающего понимания действительности и способности противостоять информационной хаотизации.

НМП, планируемый нынешней мировой верхушкой и её страновой агентурой, требует расчеловечивания человека, которое подаётся как стимулирование человеческого разнообразия — diversity. Если капитализм опредмечивал, овеществлял человека, отчуждал от продукта труда, то посткапитализм, планируемый хозяевами эксизма и финансиализма, расчеловечивает человека как социально, этнически и культурно (идентичность, пол) определённое существо, отчуждает его от самого себя как социального и биологического существа; и это суть именно производственных отношений планируемого нового строя. Поэтому сопротивление в сфере культуры, в духовной сфере созданию этого порядка есть новая форма социальной и биоантропологической борьбы, в которой не может быть компромисса.

Одновременно с созданием ситуации отчуждения у человека духовных факторов производства планировщики постковидного нового дивного (для них) мира планируют изъятие у основной массы населения остающихся у него материальных активов — от капитала до недвижимости. Здесь мы возвращаемся к очень важному вопросу глобального передела малых и средних активов (капиталов), поскольку это станет одной из главных линий разрушения капитализма и формирования нового строя. От того, насколько острым будет сопротивление тех, кого накрывает волна эксистского прогресса, будет зависеть степень жёсткости, людоедскости посткапиталистической системы, того, насколько железной будет пята её хозяев. Степень жёсткости Старого порядка, а затем капитализма во Франции, Германии и Великобритании XVIII–XIX вв. была определена результатами борьбы в треугольнике «корона — сеньоры — крестьяне» в XVI–XVII вв.

Так называемые экосистемы и платформы выступают как контролёры социальных сетей, т.е. поведения и потребностей людей как духовных, невещественных факторов производства, которые становятся главными. Однако в нижней половине социальной пирамиды Постзапада остаётся огромный слой бенефициаров старого, не до конца раскулаченного акционерного капитала (shareholder capital). В руках каждого из них не так много частной собственности, не так много капитала. Однако суммарно это огромная величина, и если её не обнулить, превратив её владельцев посредством инклюзивного капитализма в так называемых стейкхолдеров (stakeholders), т.е. вторичных агентов коммерческого рынка, несобственников, то эти люди сохранят материальную основу, препятствующую превращению их в объект присвоения новых, посткапиталистических верхов. Значит, надо их экспроприировать — большие рыбы пожирают малых, как на картине П. Брейгеля-старшего.

Локдаун разоряет, крушит малый и средний бизнес. Власти Постзапада готовы выкупить долги населения по кредитам, т.е. де-факто лишить его собственности. Пропаганда убеждает людей: зачем вам собственное жильё? Лучше аренда. Зачем вам личное авто? Есть каршеринг. Зачем вам сбережения? Мы обеспечим вам базовый гарантированный доход, вы будете получать его на карточку — бумажные деньги не нужны. Лозунг 2030 г.: «Я ничем не владею. Я счастлив». В результате человек лишается материальных основ своей самостоятельной жизни, личной жизни, личности. Как заметил в своё время писатель Иван Васильев, «свободные деньги на личных счетах несут в себе потенциальную опасность — их владелец может начальство куда подальше послать». Отсюда стремление ультраглобалистов отменить бумажные деньги, установить полный контроль над счетами. И тогда можно будет регулировать и потребление, снижая его, и поведение, аннулируя или замораживая счета тех, кто говорит или думает не так.

XVIII

Куда же бедному постзападному человеку с его цивилизационной бесприютностью податься? Капиталисты, понимаешь, грабят. Посткапиталисты пришли, тоже грабят, да ещё рушат привычную жизнь. Что у Homo Postoccidentalis остаётся? Семья? Государство? Но ультраглобалисты его ломают. Что касается семьи, моногамного межполового союза мужчины и женщины, то на Постзападе его в течение нескольких десятилетий сознательно подрывают и практически, и пропагандистски: реклама гомосексуальных браков, трансгендеров, полигамии, полиамории; поощрение моды на отказ рожать собственных детей, вместо этого — усыновление / удочерение расово иных детей из слаборазвитых стран, изъятие детей из семей (причины заявляют самые разные: детей «давят» родители, дети гениальны, их нужно поместить в специнтернат и т. д.). К тому же, как заметил Ю. Козлов, ювенальная юстиция решает ещё одну задачу — разрушает европейскую судебную систему.

Когда-то Фридрих Энгельс написал работу «Происхождение семьи, частной собственности и государства», связав саму цивилизацию человека с этими перечисленными им явлениями. Сегодня всё это хотят уничтожить, т.е. расцивили-зовать человека, превратив в трансгуманистического голема. Символично, что Дж. Эпштейн, который поставил на поток секс-трафик детей для извращенцев из политической верхушки и тусовки шоу-бизнеса Постзапада и которого убили в камере как нежелательного свидетеля порочных удовольствий джентльменов и леди, спонсировал трансгуманизм вместе со своей подругой Линн Форестер де Ротшильд, организатором «Совета по инклюзивному капитализму с Ватиканом» (и, не исключено, связующим звеном между двумя педофильскими сообществами — вульгарно-физиологическим и практикующим оккультизм и жертвы): abyssus abyssum invocat — «бездна бездну призывает». Ясно, что трансгуманизм хорошо коррелирует с БЭТ-фашизмом и идеями контролируемой и направляемой эволюции человека с помощью изменения эпигенома.

Подчеркну: изъятие собственности, экспроприация капиталов МСБ — это важное, но не главное стратегическое направление строительства НМП. Главное связано с присвоением не вещественных факторов производства, а духовных, с установлением контроля над долгосрочным поведением огромных масс населения как средством контроля над эволюцией человека и общества. Инструменты — социальная дрессировка посредством нагнетаемого страха (перед «пандемией», новыми «пандемиями», включая киберпандемию, климатической угрозой в духе россказней нобелевского проходимца А. Гора), обезличивание (QR-коды, поголовное ношение масок и т.п.), видеоконтроль. Все эти средства уже протестированы во время коронабесия, а в КНР — в виде социальных рейтингов и без него.

Кто-то усомнится: а как возможен контроль над эволюцией? Ещё как возможен, смотря о какой эволюции идёт речь. Как напоминает Сергей Владиславович Кугушев, можно говорить о трёх типах эволюции: традиционной генетической, филетической (эволюция социального поведения), эпигенетической. Изменение традиционной генетической эволюции требует контроля (направляющего воздействия) в течение жизни минимум 10–12 поколений (поколение — 25–30 лет). Открытая Н.В. Тимофеевым-Ресовским и обоснованная Ю.И. Новожёновым филетическая эволюция для своего поворота требует воздействия в течение жизни 6–8 поколений. Эпигенетическую эволюцию специалисты определяют как включение-выключение уже сформировавшихся генов и их настройку. Тем не менее в ходе этого типа эволюции не гены эволюционируют, а посредством внешнего воздействия, корректирующего поведение, усиливается или ослабляется интенсивность работы тех или иных участников генома. Этот тип эволюции требует контролирующего воздействия в течение жизни всего 2–3 поколений. В результате эпигенетически закрепляются устойчивые модели поведения, которые, будучи сформированы, транслируются старшими поколениями младшим, т.е. приобретают чисто социальную форму на уже достигнутом изменении эпигенома. Биологически вшиваемое поведение обретает социальную форму. Экспериментально эпигенетическая эволюция доказана опытами Д.К. Беляева и его коллег по одомашниванию лис.

Создаётся впечатление, что те процессы, которые запущены в ходе коронабесия, имеют целью втолкнуть человечество в период психических мутаций и дать старт быстротекущей, по сути, злокачественной эпигенетической эволюции — переходу от общества автоматического перемолота людей к социуму управляемой эволюции. Последняя должна с помощью таких мер, как запугивание, контроль, стандартизация, создать «человека послушного», социальное мясо. Исходным пунктом такой направленной эволюции должен быть мощнейший психоудар — и он будет ощущаться тем сильнее, чем к большему комфорту привыкло население, чем более оно избаловано в плане реализации своих потребностей, особенно материальных.