Указ Президиума Верховного Совета СССР от 12 августа 1940 г., восстановивший унитарное командование в вооруженных силах. В результате этой реформы политический комиссар был низведен со статуса, равного военному командиру, до замполита (заместителя командующего по политическим вопросам). Так как даже чисто военные приказы ранее требовали подтверждения комиссаров, такая перемена была необходима для того, чтобы полевые командиры могли проявлять большую инициативу в бою.
Пересмотр Устава полевой службы – задача, возложенная на специальную комиссию в августе 1940 года и переданная 31 октября в Главную комиссию по служебным инструкциям и руководствам. К моменту нападения нацистов в 1941 году этот проект еще не был завершен26.
В результате этих и прочих реформ (восстановление званий генералов и маршалов в мае 1940 года и введение нового строгого Дисциплинарного кодекса в октябре) в пятнадцатимесячный промежуток между Зимней войной и Великой Отечественной войной организация Красной армии стала более рациональной, а военная подготовка – более реалистичной. Даже если, как позже писал маршал Бирюзов, повышенное внимание уделялось тактике штурма таких оборонительных сооружений, как линия Маннергейма, в ущерб подготовке боевых действий в составе подвижных групп, русский пехотинец в 1941 году был более подготовленным, чем до войны с Финляндией. Красная армия также была гораздо лучше подготовлена к зимним боям в критический сезон 1941/42 года, чем ее германский противник. Генерал-лейтенант Курт Диттмар, официальный военный обозреватель германского Верховного командования, признал, что русское зимнее снаряжение было превосходным, а лыжные войска – хорошо организованными27.
Финны также заметили перемены в советских частях, с которыми они столкнулись в 1941 году; их способность передвигаться и ориентироваться на местности «значительно улучшилась». Тимошенко, ставший Маршалом Советского Союза и сменивший Ворошилова на посту наркома обороны 7 мая 1940 года, обращаясь к финскому военному атташе в Москве, подвел такой итог: «Русские многому научились в этой тяжелой войне, в которой финны сражались с героизмом»28.
Помимо Тимошенко, Мерецкова, Шапошникова и Воронова, которые впоследствии стали маршалами, ряд менее известных офицеров получили ценный опыт в Зимней войне и впоследствии дослужились до высших чинов Красной армии. Среди них были:
Л. Говоров, начальник штаба артиллерии 7-й армии на Карельском перешейке, впоследствии дослужился до маршала артиллерии;
М.П. Кирпонос, в то время командир бригады 70-й дивизии, к моменту своего смертельного ранения осенью 1941 года стал генерал-полковником;
А.Ф. Хренов, полковник, дослужился до генерал-полковника инженерных войск;
Д.Д. Лелюшенко, полковник, командир танковой бригады, впоследствии генерал армии;
Д.Г. Павлов, командир резервной танковой группы, переправившейся через замерзший Финский залив, к моменту своего расстрела в июле 1941 года стал генералом армии;
И. Рослый, майор, командовавший полком (123-я стрелковая дивизия), прорвавшимся через ключевой сектор Ляхде. Вскоре был повышен в звании до полковника. Уже как генерал-лейтенант принял участие в Параде Победы в Москве 24 июня 1945 года29.
Для Финляндии война имела еще большее значение. Людские потери страны определены довольно точно: 23 157 человек погибли в бою, 43 557 были ранены30. С точки зрения боевой статистики избитая фраза о том, что «один финн стоит десяти русских», оказалась почти точной! Конечно, в пропорции к численности собственного населения финны понесли гораздо более трагические потери, чем их противник.
Для финнов окончательный смысл невероятно дорогостоящего конфликта заключался в том, что мирный договор был в итоге подписан не с марионеточным «правительством» Куусинена. Они сохранили то, чего так долго добивались, – свою свободу и независимость. Кроме того, вся нация испытала волнующее чувство единства, совершенно беспрецедентное за всю короткую историю Республики. Маршал Маннергейм кратко и красноречиво подытожил значение этих трудных месяцев:
«Пусть грядущие поколения не забывают столь дорого приобретенные уроки нашей оборонительной войны. Они могут с гордостью вспоминать Зимнюю войну и черпать мужество и уверенность в ее славной истории. То, что армия, столь уступающая в численности и оснащении, нанесла столь серьезные поражения превосходящему по силе противнику и, отступая, вновь и вновь отражала его атаки, – это то, чему трудно подобрать аналог в истории войн. Но не меньшее восхищение вызывает и то, что финский народ, оказавшись лицом к лицу с, казалось бы, безнадежным положением, сумел не пасть духом, а, напротив, окрепнуть в самоотверженности и величии. Такой народ заслужил право на жизнь»31.
Глава 9
Эпилог
Свобода и независимость Финляндии, которые страна с блеском отстояла в Зимней войне, были почти уничтожены в злополучном продолжении, которое финны так и называют – война-продолжение. С 25 июня 1941 года по 4 сентября 1944 года они снова воевали со своим могущественным восточным соседом. Примечательно, что как демократическая страна Финляндия выжила, но последствия второго поражения оказались таковы, что ее существование как независимого государства оставалось под вопросом…
Блестящий образ Финляндии времен Зимней войны был сильно подпорчен войной-продолжением, в которой она сражалась бок о бок с нацистской Германией против Советской России. Поэтому вполне естественно, что коммунистические авторы подробно останавливаются именно на последней войне, которая оказалась гораздо сложнее Зимней.
Существует множество споров, противоречивых и неубедительных свидетельств, касающихся того, как и когда именно финское правительство стало участником той войны, которая началась через три дня после вторжения Германии в Россию. Не пытаясь разобраться в этом бездонном «болоте», начнем с наихудшего из возможных предположений (ни в коем случае не доказанного), что с момента заключения сокрушительного мира в марте 1940 года и до возобновления военных действий примерно 15 месяцев спустя финские чиновники тайно замышляли войну, имевшую целью возместить потери своей страны. Даже если бы такое маловероятное предположение оказалось правдой, кто бы мог их обвинить?
С точки зрения финнов, решающим стал тот простой факт, что Советский Союз представлял собой явную, вполне осязаемую опасность для Финляндии, а Германия – нет. Главная «вина» Финляндии заключалась в том, что она выбрала проигравшую сторону – в той мере, в какой у нее был такой выбор.
В то время этот выбор представлялся вполне обоснованным. Большинство мировых политических и военных лидеров ожидали, что непобедимый германский вермахт разгромит Красную армию в течение нескольких недель. Например, военный министр США Стимсон, разделяя мнение начальника штаба американской армии генерала Маршалла, 23 июня 1941 года сообщил президенту Рузвельту, что для разгрома России Германии потребуется минимум один месяц и максимум – три. По оценкам британских военных, немцы займут Украину и Москву в течение 3–6 недель, хотя они подстраховывались, добавляя к этому сроку «или больше». Рузвельт настолько скептически относился к советской обороноспособности, что, прежде чем принять решение об оказании военной помощи СССР, он отправил для беседы со Сталиным своего личного представителя, Гарри Гопкинса1.
Учитывая широко распространенное предположение о том, что многонациональное Советское государство вскоре рассыплется под ударами немецких захватчиков, почему бы финнам было не подхватить куски, которые исторически и этнически принадлежали им? Кто, кроме Гитлера, что-то здесь приобретет, если не они?
Однако для того, чтобы оценить положение Финляндии в 1940–1941 годах, не обязательно принимать приведенное выше крайне неправдоподобное предположение. Планировал ли Сталин аннексировать Финляндию после заключения мира в марте 1940 года – большой вопрос. Однако несомненно то, что он дал финнам достаточно оснований так полагать, и они отреагировали соответствующим образом. Как уже отмечалось, во время Зимней войны Германия холодно отказала Финляндии в любой форме помощи. Однако уже через несколько месяцев после этого советское давление на финнов привело их прямиком в объятия Германии.
20 марта, в день ратификации мирного договора, отношения изменились к худшему, когда советское правительство санкционировало заявление ТАСС, осуждающее предполагаемый оборонительный союз Норвегии, Швеции и Финляндии. Такая коалиция могла бы обеспечить безопасность Финляндии, не представляя ни малейшей угрозы для СССР, поскольку доминирующим партнером предполагалась нейтральная Швеция. В противодействии Советов финны заподозрили скрытые мотивы, что и погубило этот проект2.
Подрывная радиопропаганда велась на Финляндию с мощной станции в Петрозаводске, столице Карело-Финской Советской Социалистической Республики. Республика, ставшая для Финляндии призраком «правительства Терийоки», была учреждена 31 марта, ее руководителем стал Отто Куусинен3.
Международные события весны и лета 1940 года лишь усугубили опасения финнов. После захвата Германией Норвегии и Дании Финляндия оказалась в почти полной изоляции; единственный контакт с западными демократиями осуществлялся через район Петсамо, крайне уязвимый для нападения либо из Мурманска, либо из оккупированного немцами Киркенеса на севере Норвегии. После Дюнкерка и падения Франции в июне единственным противовесом Советскому Союзу на всем континенте стала нацистская Германия. Учитывая поведение Гитлера во время Зимней войны, финны считали, что фюрер, возможно, окончательно списал их со счетов.
Пока вермахт был занят «наведением порядка» во Франции, Сталин уничтожал основы независимости в крошечных Прибалтийских государствах. 14 июня Молотов вручил находившемуся в Москве министру иностранных дел Литвы 24-часовой ультиматум, в котором требовалось обеспечить свободный проход советских войск в «важнейшие центры» страны, немедленно сформировать правительство, дружественное Советскому Союзу, и предать суду двух видных литовских чиновников. Поскольку уже с октября 1939 года в стране размещались части Красной армии, у ее правительства не осталось другого выбора, кроме как подчиниться этим новым требованиям; на следующий день через границы страны потянулись советские танковые колонны. 16 июня аналогичные ультиматумы Молотов предъявил министрам Латвии и Эстонии, и эти беспомощные государства также подчинились неизбежному. Неделю спустя, 22 июня, по сообщениям московского радио, в трех Прибалтийских республиках было дислоцировано «от 18 до 20» дивизий Красной армии4.
В те тревожные дни у финнов сразу же появился повод для беспокойства. 14 июня советские истребители сбили финский гражданский авиалайнер над Финским заливом. В тот же день коммунистическая организация СНС (Общество финско-советской дружбы) выпустила проспект, в котором восхваляла Прибалтийские страны за то, что они уступили советским требованиям о предоставлении баз до начала Зимней войны. 23 июня Молотов удивил министра Паасикиви, потребовав либо концессию на разработку никелевых месторождений в районе Петсамо, либо учреждение для этих целей совместной советско-финской компании. «Никелевый» вопрос, на который большие виды имели также Англия и Германия, оставался источником постоянных трений вплоть до начала войны в следующем году. Через четыре дня после этого демарша Молотов потребовал демилитаризации Аландских островов и создания там советского консульства для инспектирования работ; это новое требование финское правительство было вынуждено удовлетворить5.
Еще более зловещая просьба была озвучена 8 июля, когда советское правительство потребовало предоставить ему право неограниченного железнодорожного транзита на арендованную СССР базу в Ханко и обратно; разрешение неограниченному количеству русских войск проезжать через жизненно важные коммуникационные центры, расположенные поблизости от финской столицы, очевидно, представляло бы как минимум огромную потенциальную угрозу. 6 сентября после сложных переговоров было подписано соглашение, в котором оговаривалось, что войска будут передвигаться без оружия, а их количество будет ограничено двумя эшелонами в день в каждом из направлений. Так совпало, что 8 июля – в день получения советского запроса в Хельсинки – шведское правительство предоставило право на транзит немецких войск в Северную Норвегию6.
Политический горизонт, если смотреть из Финляндии, представлялся особенно мрачным в конце июля и начале августа. В середине июля советская власть укрепилась в Прибалтике, а 21-го числа все три страны стали Социалистическими Советскими Республиками. В Финляндии СНС горячо приветствовала эти действия, призывая финнов последовать примеру прибалтийского пролетариата. Официальное советское одобрение подрывной деятельности СНС выглядело как зловещее предзнаменование. 19 июня Иван Зотов, властный советский посланник в Хельсинки, демонстративно принял в своей резиденции весь исполнительный комитет СНС; 26 июля он начал объезд филиалов СНС в крупных городских центрах. 24 июля Молотов вызвал Паасикиви в Кремль, где раскритиковал финское правительство за действия, направленные против СНС. В своей публичной речи перед Верховным Советом 1 августа нарком иностранных дел вновь предостерег финнов от вмешательства в деятельность этой организации, хотя и не назвал ее. С 29 июля СНС, насчитывавший более 35 000 членов в более чем 100 местных подразделениях, провоцировал беспорядки в Хельсинки, Турку и других городах. Несмотря на протесты советской стороны, правительство подавило эти выступления. К середине августа на улицы столицы вернулся покой, но советские мотивы поощрения подобных беспорядков вызывали постоянную тревогу7.
Во время беседы с Паасикиви 24 июля Молотов также предположил, что советско-финские отношения могут улучшиться, если Таннер (теперь министр экономики) уйдет из правительства. Одним из прегрешений Таннера в глазах Молотова была его открытая оппозиция обществу СНС. Это грубое вмешательство во внутренние дела Финляндии достигло поставленной цели: в середине августа Таннер ушел в отставку8.