Маршал Маннергейм был крайне недоволен тем, как вела переговоры Швеция, преследуя прежде всего собственные интересы. Премьер-министру Рюти он заявил, что гораздо лучшим посредником могла бы выступить незаинтересованная страна (например, те же Соединенные Штаты)64.
3 марта Таннер уполномочил Гюнтера передать Молотову, что Финляндия готова принять все остальные требования, если оставит за собой города Виипури и Сортавалу. Это сообщение было передано в Москву в тот же день.
4 марта из Москвы не поступило никаких вестей. Напряжение в Хельсинки, Виипури и Отаве, а также в Стокгольме, Лондоне и Париже нарастало. 5-е число стало для финского правительства днем принятия трудных решений: именно в этот день союзники назначили крайний срок для обращения к ним за военной помощью. Помимо серьезных дипломатических осложнений, и маршал Маннергейм, и Таннер считали, что помощь союзников окажется недостаточной – и несвоевременной.
Государственный совет, собравшийся утром, решил, что через Гюнтера следует передать Молотову, что его условия приняты, и потребовать немедленного перемирия. Если Москва отклонит это предложение, то у финнов не останется иного выбора, кроме как обратиться за военной помощью к союзникам. Когда совещание закончилось, Таннер позвонил Гюнтеру, который как раз пытался связаться с ним. Только что был получен ответ Молотова на послание от 3 марта; советское правительство настаивало на аннексии Виипури и Сортавалы. Кроме того, Молотов предупредил, что Красная армия рвется продолжить наступление; если условия не будут приняты в течение нескольких дней, требования еще более ужесточатся. Он также пригрозил, что окончательный договор будет тогда заключаться с правительством Куусинена.
Согласие финнов на условия Молотова было доставлено госпоже Коллонтай незадолго до полудня. Поздним вечером Таннер сообщил британскому и французскому министрам, что финское правительство ожидает решительного ответа из Москвы. Если этот ответ окажется отрицательным, они направят официальный запрос союзникам о предоставлении военной помощи. На следующий день британский и французский министры уведомили Рюти, что срок подачи этой просьбы может быть перенесен на 12 марта.
Рано утром 6 марта ответ СССР был получен в Стокгольме и передан по телефону в Хельсинки. Молотов объявил, что его правительство готово начать мирные переговоры в Москве, но запрос на перемирие был отклонен. Таннер расценил это как попытку склонить союзников к отказу от Финляндии, оставив при этом Красной армии свободу действий для дальнейшего наступления. Тем не менее подавляющее большинство членов кабинета министров и Комитета по международным отношениям согласились с тем, что в Москву следует немедленно направить делегацию. Вечером того же дня премьер-министр Рюти, Вяйнё Войонмаа (председатель Комитета по международным отношениям), министр Паасикиви и генерал Вальден тайно отбыли в Стокгольм, откуда 7 марта специальным самолетом вылетели в Москву. Тем временем, в качестве своеобразной подстраховки от возможной катастрофы, финское правительство официально попросило (и впоследствии получило разрешение) продлить до 12 марта крайний срок обращения за помощью к союзникам65.
В этот ключевой момент, 7 марта, государственный секретарь США Корделл Халл поручил послу Стейнхардту немедленно организовать встречу с Молотовым и сообщить ему, что на американскую общественность произведет «глубокое впечатление, если советское правительство займет великодушную позицию по отношению к Финляндии». Стейнхардту также разрешили намекнуть, что на состояние советско-американской торговли также может повлиять «степень умеренности и великодушия, достигнутых в финском урегулировании». На следующий день посол США имел полуторачасовую беседу с советским наркомом иностранных дел, который, по его словам, «был весьма сердечен и выразил большую признательность за дружеский интерес, проявляемый сейчас и ранее президентом и правительством Соединенных Штатов к восстановлению мира между Финляндией и Советским Союзом»66.
Несмотря на стремление соблюдать секретность, слухи о переговорах уже давно витали в воздухе. 8 марта Таннер разрешил финской прессе впервые намекнуть на мирные шаги, чтобы подготовить общественность к ожидавшему ее потрясению. В 7 часов вечера того же дня в Кремле состоялась первая встреча участников переговоров, но из-за задержек связи сообщение об этом достигло Хельсинки только в 15:30 9-го числа. Тем временем маршал Маннергейм испытывал все большее беспокойство. 7 марта он признался Таннеру в своих опасениях, что советское правительство хочет затянуть переговоры, поскольку Красная армия уверенно наступает. На следующий день он предложил, чтобы призыв о помощи союзников был сделан одновременно с мирными переговорами в Москве, – идея, которую Таннер отверг на том основании, что первая мера непременно сорвет вторую67.
Когда переговоры наконец начались, перед членами финской делегации предстал хмурый Молотов в сопровождении Жданова и комбрига А.М. Василевского. Улыбающегося Сталина, который, возможно, и пошел бы на великодушный жест, как предсказывали госпожа Коллонтай и Гюнтер, на переговорах не было. И в самом деле, если бы шведский министр иностранных дел мог предположить исход этой встречи, он, возможно, не стал бы так усердствовать в ее организации. В дополнение ко всем предыдущим территориальным требованиям Молотов теперь настаивал на обширной территории вокруг Саллы, что имело важное значение с точки зрения доступа советских войск в Швецию. Это выражалось в дополнительном требовании о том, чтобы финны построили железную дорогу от станции Кемиярви до границы в районе Саллы, чтобы соединить ее с железной дорогой, которую Советы построят от Мурманской железной дороги в районе Кандалакши; это обеспечило бы кратчайший путь между СССР и Швецией. Не случайно об этих новых требованиях не упоминалось раньше, когда контакты осуществлялись через Гюнтера. Когда 9 марта Таннер сообщил Гюнтеру о требованиях по Салле, шведский министр иностранных дел предсказуемо выразил Молотову протест через госпожу Коллонтай, а также призвал Таннера придерживаться прежних условий. Единственным утешением для финнов стало то, что о ранее предложенном оборонном пакте с Советским Союзом и Эстонией больше речи не шло68.
Когда вечером 9 марта финский кабинет министров собрался для рассмотрения последних советских требований, министры Ханнула и Ниукканен высказались за то, чтобы обратиться к союзникам, а не подписывать столь суровый договор. В этот момент Таннер зачитал вслух «пессимистичный доклад», который маршал Маннергейм только что передал из своего штаба. Маршал предложил свой собственный «категоричный совет»: заключить мир до того, как окончательно рухнет фронт. Его мнение оказалось решающим; президент Каллио признал, что, услышав этот доклад о ситуации на фронте, многие передумали. После полуночи было принято окончательное решение, – притом что Ханнула и Ниукканен все еще были против, – уполномочить делегатов в Москве действовать по собственному усмотрению при условии их единодушного согласия69.
Наступали последние, решающие минуты. Союзники, проинформированные Таннером 9 марта о том, что в Москве ведутся переговоры, продолжали давить на финнов, чтобы те запросили военную помощь. Однако, несмотря на новые советские требования, которые, казалось, направлены против Швеции, Гюнтер упорно отказывался от предоставления иностранным войскам право прохода по территории страны. Сейчас ни маршал Маннергейм, ни Таннер не считали предложение союзников важным в чисто военном отношении, но оба ценили его за дипломатическое воздействие на Кремль70.
Обстановка в бухте Виипури с каждым днем становилась все более угрожающей, и затянувшееся напряжение уже начинало сказываться на нервах и настроениях тех, кто нес на своих плечах самое тяжелое бремя. Таннер еще 5 марта упоминал о плохом настроении у Рюти, отмечая при этом и то, что сам давно лишился нормального сна. Больной гриппом маршал тоже не находил себе места; он ежедневно звонил командирам корпусов, чтобы внушить им необходимость держаться любой ценой. Генерал Хейнрике считал его частые звонки премьер-министру и министру иностранных дел признаком крайней озабоченности. В период с 10 по 12 марта маршал звонил Таннеру не менее семи раз – в основном чтобы узнать новости из Москвы или высказать соображения по поводу переговоров71.
Утром 11 марта в Хельсинки поступил отчет о второй кремлевской конференции, состоявшейся днем ранее. Те же советские переговорщики жестко придерживались своих требований и отказывались обсуждать перемирие до тех пор, пока их условия не будут приняты. Поэтому финские делегаты обратились к своему правительству с просьбой о скорейшем принятии решения. В то время, когда ежедневные потери финнов исчислялись тысячами, эта телеграмма, направленная через Стокгольм, достигла Хельсинки только через двенадцать часов72.
Рано утром кабинет министров согласился с предложением Таннера принять условия, выдвинутые СССР, а вскоре после этого Комитет по международным отношениям парламента проголосовал в пользу такого курса. Через четыре часа обо всем стало известно шведскому бюро новостей в Стокгольме, и, несмотря на все усилия Таннера как-то помешать, дневные газеты уже пестрели соответствующими заголовками. Это стало последней серьезной ошибкой Швеции в отношении Финляндии во время войны; в тот же день советские переговорщики использовали эти сообщения в собственных интересах73.
Ранее в тот же день маршал Маннергейм обратился к Таннеру, чтобы тот предложил русским забрать некоторые районы на крайнем севере страны при условии сохранения за Финляндией полуострова Ханко и юго-восточной территории, которую требовали себе Советы. На замечание Таннера, что это вызовет раздражение Норвегии и Швеции, он ответил, что эти страны тоже пекутся только о своих интересах. По словам Таннера, речь шла о так называемом «пятачке» в районе Петсамо. Согласно версии, недавно опубликованной Ааро Пакаслахти, тогдашнего начальника Политического бюро Министерства иностранных дел, маршал предложил уступить сухопутный коридор через Финляндию в Швецию, чтобы гарантировать обеспокоенность Швеции судьбой послевоенной Финляндии. Позднее, как сообщается, он передумал, поскольку такой коридор усугубил бы проблемы финской обороны. Когда делегатам в Москве была отправлена вторая телеграмма с отменой предложения о коридоре, Таннер добавил к ней идею обмена части Лапландии на некоторые южные районы. Ни одна из этих телеграмм не достигла Москвы вовремя, чтобы повлиять на ход переговоров74. Если Пакаслахти прав, то это лишний раз подтверждает, что маршал Маннергейм находился в состоянии исключительного стресса – ему не было свойственно выдвигать серьезное предложение, не взвесив все его последствия.
В 6 часов вечера 11 марта в Кремле состоялась еще одна встреча. Самой важной новостью этого заседания, о которой в Хельсинки узнали в 5:25 утра следующего дня, было то, что окончательный проект договора Советский Союз представит 12 марта. Финская делегация просила предоставить ей все полномочия для подписания договора75.
Утром кабинет министров собрался для принятия окончательного – и весьма горького – решения. В тот час в их головах все еще витала идея военной помощи союзников. В британских гаванях уже грузились транспорты с войсками, а поздно вечером и Чемберлен, и Даладье публично заявили о готовности прислать помощь, если финское правительство обратится с такой просьбой. Два «несгибаемых», Ханнула и Ниукканен, по-прежнему настаивали на том, что предложение союзников должно быть принято. Однако большинство поддержало рекомендацию Таннера о немедленном заключении договора с русскими, и президент Каллио неохотно согласился подписать верительные грамоты, которые предстояло отправить по телеграфу в Москву. Подписывая их, престарелый президент перефразировал стих из Ветхого Завета (Захария, 11: 17): «Да отсохнет рука, вынужденная подписать такую бумагу». Через пять месяцев его правая рука была парализована в результате инсульта, а еще через год он умер. За передачей верительных грамот последовал еще один период напряженного ожидания76.
В 4 часа дня Таннер узнал, что по московскому радио объявили о подписании мирного договора, но 12 марта никаких официальных сообщений не поступало. Вечером британский посланник навестил Таннера и конфиденциально сообщил ему, что экспедиционные войска будут направлены без согласия норвежского и шведского правительств, если финны публично попросят об этом77.
Так и не получив официальных известий из Москвы, Таннер прождал всю ночь, чтобы узнать результат своих напряженных поисков мира. В 2:30 утра 13 марта он получил из Стокгольма текст протокола к договору, в котором определялись положения о прекращении огня и отводе войск. Поскольку прекращение огня вступало в силу через восемь с половиной часов, этот важный текст срочно передали в штаб. Наконец в 6 часов утра была получена телеграмма, подтверждающая, что договор вступил в силу вечером предыдущего дня78. Долгое испытание мучительной нерешительностью закончилось; гонка, целью которой было избежать полной катастрофы, была завершена.
Глава 8
Антракт
Соглашение о прекращении огня вступило в силу 13 мая в полдень по московскому времени (11 часов утра по финскому времени). Ожесточенные бои за последние финские позиции в Виипури продолжались до самого последнего момента, но в других местах на Карельском перешейке и в бухте Виипури грохот орудий постепенно замолкал. Изможденные финские войска, с трудом удерживающие фронт шириной 100 миль, испытали чувство огромного облегчения, неведомое с тех пор, как шесть бесконечно долгих недель назад началось советское наступление. Мысли солдат вновь обратились к женам и возлюбленным, с надеждой ожидающим возвращения своих мужчин домой. Но потом внезапно, в 10:45 по местному времени, на всю длину и глубину финской обороны обрушился сильнейший артиллерийский шквал, который не прекращался все оставшиеся четверть часа1. Учитывая то, что новая граница никак не зависела от расположения линии фронта на момент вступления в силу перемирия, это была просто мясорубка.
Бессмысленные обстрелы не ограничивались только районом Карельского перешейка. В секторе Салла русские обрушили особенно мощный шквал огня на шведские добровольческие силы, которые в то последнее утро понесли самые тяжелые потери2.
В Лёйтёярви на фронте Кухмо в 7:30 утра Красная армия начала мощный артобстрел, который продолжался вплоть до официального прекращения боевых действий. Финская артиллерия отвечала, и в последние часы удалось даже сорвать очередную русскую атаку при поддержке танков3. Один из советских корреспондентов не удержался от восторженного описания этого варварства в секторе Кухмо:
«Утро 13 марта началось необычно. По радио передавали новости о мире, а в небе один за другим появлялись наши бомбардировщики, летевшие с последними „подарками“ для белофиннов.
Такую бомбардировку никогда не забыть… Разрывы бомб сопровождались артиллерийским обстрелом, огнем пулеметов, винтовок и автоматов. Двенадцать часов… мир»4.
Большинство руководителей страны, как армейских, так и гражданских, понимали, что положение на фронте настолько отчаянное, что если не будет подписан мирный договор, то крах неминуем. Однако широкая общественность и нижние эшелоны армии, которые были менее информированы, оказались не готовы к неизбежному. Когда рано утром на дальние участки фронта пришло известие о заключении мира, многих оно повергло в шок. Спустя несколько часов, когда стали известны суровые условия перемирия, оцепенение сменилось горечью и унынием – особенно среди тех солдат в северных пустынных районах, которые верили, что финны побеждают в войне. Например, в военных дневниках подразделений полковника Паяри на реке Айтойоки появились следующие записи:
«…[перемирие] пришло как какая-то вспышка молнии. Всех, от мужчин до офицеров, словно ударили дубинкой по голове. Весь день прошел в каком-то оцепенении…
…Позже в тот же день, когда стало известно об изменении границы… дух батальона совсем упал, так как нам пришлось покинуть места сражений, столь полные воспоминаний…
…Как только стали известны условия, все пребывают в ужасном настроении…»5
В Инкиле, где маршал Маннергейм и его подчиненные в штабе занимались составлением последнего приказа, чтобы поблагодарить народ и потрепанную, но не сломленную армию за их героические жертвы, царила атмосфера уныния. Сам маршал еще не оправился от гриппа, а весь его ближний круг страдал от сильной простуды. Понятно, что настроение у всех было мрачное6.