Мессии, лжемессии и толпа: читать начало книги онлайн

Архетипичность Христа как мессии подтверждается многими параллелями в древних религиях. Их называет К. Г. Юнг в своем психологическом исследовании догмы о Троице. Предтечи ему он находит, в частности, в вавилонских религиях, в которых устанавливаются родственные связи внутри священных триад. В качестве примера он избрал вавилонские триады, важнейшая из которых включает Ану, Бела и Эа. Эа, олицетворение знания, является отцом Бела, олицетворяющего практическую деятельность. Во вторичную, несколько более позднюю триаду входят: Син (Луна), Шамаш (Солнце) и Адад (Буря). Адад здесь выступает сыном Всевышнего, Ану. При Навуходоносоре Адад — Владыка неба и земли. Этот намек на отцовско-сыновнее отношение становится более отчетливым во времена Хаммурапи: Мардук, сын Эа, наделяется властью Бела и оттесняет его на зданий план. Эа — любящий, гордый отец, добровольно передающий власть и права своему сыну. Изначально Мардук — бог солнца, его прозвище — «Господин» (Бел). Он посредник между своим отцом Эа и человечеством. Эа признает, что не знает ничего такого, чего бы не знал и сын его, Мардук. Мардук — Спаситель, как показывает его борьба с Тиамат. Он «милосердный, любящий пробуждать к жизни мертвых, большеухий (т. е. многоумный, словом «ухо» в языках Месопотамии обозначался также ум), внемлющий мольбам людей. Он помощник и исцелитель, подлинный Спаситель. Это учение о Спасителе на вавилонской почве процветало на протяжении всей христианской эпохи[36].

Юнг был несомненно прав, что на христианство огромное влияние оказала египетская мифология, поскольку невероятно, что в Палестину проникли исключительно вавилонские идеи. Ведь эта маленькая буферная территория долгое время находилась под египетской оккупацией и, сверх того, поддерживала теснейшие культурные связи с могущественным соседом, особенно со времени возникновения в Александрии процветающей иудейской колонии за несколько веков до Христа. Египетская теология утверждала и ставила во главе угла сущностное единство бога-отца и бога-сына, представленного фараоном. Божественное зачатие происходит в теле царицы-матери, но она, как и Мария, остается вне Троицы. Святой Дух обеспечивает единство отца и сына.

Истинность и нуминозная сила мифологемы, делает вывод Юнг, значительно подкрепляются доказательством ее архетипического характера. Архетип есть то, во что верят всегда, повсюду и все, и если он не распознается сознательно, то появляется сзади, в своем гневном обличье, как «Сын хаоса», аки тать в нощи: вместо Спасителя является Антихрист — это явственно демонстрирует нам история современности[37].

Много внимания в своем исследовании о Троице Юнг уделяет Греции, точнее — греческому влиянию. Это и неудивительно, поскольку христианство возникло в еврейских диаспорах за рубежом, в основном в греческом мире. Поэтому остается вслед за Юнгом повторить, что архетипичен не только образ Иисуса как спасителя, но и всей Троицы. Добавим к этому, что поиск истоков того или иного архетипа и прослеживание всей истории его развития есть, в сущности, исследование генезиса очень существенной части человеческой культуры, особенно если (по возможности) брать совокупность всех архетипов, во всяком случае важнейшую. Это сама по себе сверхсложная задача, скорее всего невыполнимая, поскольку архетипов великое множество.

Архетипический взгляд на мессию, что нас здесь интересует в первую очередь, позволяет выявить лжемиссий или, как говорил Юнг, антихристов, созданных и поддерживаемых толпой, которые выдают себя за ее спасителей. В определенные периоды истории востребованы и спасители, и их противоположности.

К. Кереньи несомненно прав, что мифология не является биографией богов. Миф всегда одновременно и нечто меньшее, и нечто большее[38]. Вместе с тем в мифологическом описании жизни богов и героев почти всегда есть общие архетипические черты, о чем весьма убедительно написал О. Ранк[39]. Например, многим из них при рождении грозит опасность уничтожения (и младенцу Иисусу тоже), поскольку они предназначены для изменения существующего порядка вещей. Такой младенец, стало быть, олицетворяет будущее, и именно поэтому мифологические спасители так часто начинают как боги-дети. Христианский мессия-младенец появился для того, чтобы в будущем провозгласить новую личность и новые отношения между людьми.

Р. Штайнер призывал допустить, что все четыре евангелия не содержат между собой противоречий и все они повествуют об одном и том же мистическом факте. Архетипический облик образа Христа, если следовать логике Штайнера, состоит в том, что в религии израильтян была заложена мудрость мистерий, а христианство вышло из иудейства. Нас не должно удивлять, продолжает Штайнер (это важно и для нашего архетипического анализа), что в христианстве мы находим как бы привитыми иудейству те же мистические воззрения, которые нам являлись уже как общее достояние греческой и египетской духовной жизни. Если мы обратимся к более глубокой жреческой мудрости, служащей духовным ядром различных народных религий, то всюду встретим согласие[40].

Таким образом, архетип мессии формировался и на уровне вероучений, это может предполагать, что тогда он родился из потребностей толпы. Иудейство ожидало пришествия мессии, для нее это была уже знакомая фигура. Неудивительно, что личность этого единственного из иудеев могла быть понята только таким образом, что он должен быть мессией. Еврейский народ смотрел на себя как на нечто целое, и если должен был родиться «сын», то он мог стать спасителем всего народа. Еврейская диаспора, в которой «сын» возник, скорее всего, никак не могла предположить, что он шагнет далеко за национальные рамки. Первоначально он должен был стать спасителем своего народа и прийти на смену суровому и жестокому Яхве.

Христос выступает прямым отрицателем всего, чему евреев учил Яхве. Спаситель считал евреев народом, сидящим во тьме, но обещал, что он видит «свет великий и сидящим в стране и тени смертной воссияет свет» (Мф. 4:15–16). Иисус выступает провозвестником новой морали, отрицая старую. Например: «Вы слышали, что сказано «Око за око и зуб за зуб. А я говорю вам: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую» (Мф., 6:38–39).

Для понимания Христа как мессии и архетипа не имеет значения, существовал ли он в действительности, хотя книги Нового Завета и апокрифические сказания не оставляют в этом сомнений. Для раннего христианства характерно полное безразличие к жизни исторического Иисуса, все сочинения Нового Завета, в том числе евангелия, не содержат биографии Христа, а только его идеи и принципы, доказательства его божественности. Это создавало монолитность образа спасителя, твердость и незыблемость его виртуального существования. Собственно, архетип является таковым в первую очередь благодаря своей виртуальности, которая и придает ему бессмертие. Не в реального, а только в виртуального человека толпа могла поверить, что это мессия, хотя прообразом его и был, видимо, некий живой человек, прекрасный оратор, умеющий увлечь за собой толпу, фанатик, заставлявший ее верить в свое исключительно предназначение.

Упразднив исторического Иисуса, христианство тем самым избежало опасной на ранних этапах христианизации внутренней раздвоенности, но в этом, образно говоря, Иисус поднялся над самим собой. Эта же судьба ждала всех иных мессий — лидеров и до Иисуса, и после него, т. е. всегда реального человека выдавливает виртуальный. Известные в богословии истории жизни Иисуса здесь ничего не меняют, поскольку они не снижают уровня божественности Христа, он остается богом, ничего не меняется в его учении и идеях, т. е. в самих основах вероучения и его носителе. Все книги Нового Завета, в том числе Евангелие от Иоанна, дают лишь возможность строить какие-либо предположения о подлинных фактах жизни спасителя, тем самым укрепляя предположение о нем как архетипе. В жизнеописании других мессий, в том числе исторических деятелей типа Ленина или Сталина, их архетипические портреты тоже лепятся во многом из их же высказываний, идей и принципов, ставших непоколебимыми догмами. Но конечно, информационный фон и соответственно информационные возможности христианского спасителя и современных сатрапов совершенно разные.

Великие религиозные новаторы во все времена говорили толпе то, что она понимала и ждала от них. За религиями, которые и сейчас имеют наибольшее распространение в мире, лежит старая неосознанная религиозная традиция; религиозные обычаи и верования, которые не несут на себе печати индивидуального сознания и не всегда базируются только на авторитете личности, их основной поток, даже несущий новизну, может идти из толпы. Затем этот поток формирует и другие части общества. Так христианство стало религией и богатых людей, имевших власть, которые скоро поняли, что ее вполне можно использовать в своих интересах.

Новое вероучение может найти отклик, только апеллируя к религиозным инстинктам и чувствам толпы (человека толпы), которая, в свою очередь, очень-очень медленно, но неизбежно наделяет его главного носителя архетипическими чертами, причем эти инстинкты и чувства уже должны быть в народе. Новое вероучение может достичь цели, если примет во внимание традиционные формы выражения религиозных народных чувств, говоря тем же языком, который делает его понятным для толпы.

Мифологическая сакрализация персонажа, в том числе перенос обычного человека на уровень священного, всегда есть процесс архетипизации этого человека. В древности это был длительный процесс, в наши дни — короткий, как это было с Гитлером, которого немецкая толпа сделала мессией всего за несколько лет. Как архетип, мессия должен обладать некоторыми исключительно важными чертами:

   • огромным и сверхострым умом, несопоставимым с интеллектуальными способностями даже прославленных мудрецов, известных политических деятелей, литераторов и т. д., не говоря уже о «простых» человеках толпы, которые были обязаны ему просто внимать и повиноваться;

   • умением находить неожиданное, но всегда верное решение, которое не мог бы предложить никто другой;

   • заботой о своем народе и попечении о нем, особенно его духовном росте;

   • сверхъестественными способностями, позволяющими творить чудеса (даже такое ничтожество, как Муссолини, оказывается, останавливал взглядом у своих ног лаву, текущую из Этны), у большинства мессий Новейшего времени способом совершения чудес было слово, которое, как мы знаем из марксизма-ленинизма, преображало мир, поскольку обладало магическими способностями. Поэтому слово обладало особыми качествами, его ценили очень высоко и «не за то слово» могли казнить;

   • умением предсказывать будущее, даже самое отдаленное. У Христа это был эсхатологический прогноз; коммунистические и нацистские прогнозы мы все знаем.

Мессианство никогда не прекратится. Всегда найдутся люди, в том числе психически не очень здоровые, которые объявят себя спасителями человечества, своего народа или кучки своих последователей и поэтому объявят себя мессиями. Одни из них будут вызывать только насмешки, но найдутся и такие, которые готовы пролить море крови, чтобы добиться торжества своих дурацких идей. Соблазн решить все проблемы сразу, навеки установить справедливый порядок всегда чрезвычайно велик.

К. Г. Юнг писал: то, что произошло в жизни Христа, случается везде и всюду. В рамках христианского архетипа можно себе представить любую подобную судьбу. Это представляется большим преувеличением, если считать Христа обычным человеком, впоследствии мифологизированным, но это не преувеличение, если он, согласно мифу, является сыном Яхве. Невозможно представить, чтобы обычный человек, а не полубог совершал чудеса. Попытаемся найти объяснение.

По мнению Э. Ф. Эдингера, жизнь Христа в ее психологическом понимании представляет собой описание превратностей Самости[41] по мере ее воплощения в индивидуальном Эго — Эго, принимающем участие в этой божественной драме. Иными словами, жизнь Христа символизирует процесс индивидуации (овладения собой, своей личностью). Такой процесс, происходящий с личностью, может быть либо спасением, либо бедой. Пока он проходит в рамках церкви или религиозной догмы, человек свободен от опасности прямого переживания. Но как только он выпадает из содержания религиозного мифа, он встает на путь индивидуации[42].

Юнг писал:

На протяжении столетий, пишет Эдингер, из коллективной психики выкристаллизовалась серия образов, чтобы служить талисманом, защищающим от воздействия архетипических сил. Что это за архетипические силы, Эдингер не уточняет, равно и того, какие именно образы выкристаллизовались из коллективной психики. Впрочем, мы еще не знаем, что такое коллективная психика, во всяком случае, ее понимание не следует из работы Эдингера. Из нее также невозможно понять, что такое христианский архетип и почему в его рамках можно представить себе любую судьбу, подобную Христу.

Христианство можно представить как архетип. Но архетипом является и каждый человек в христианстве (т. е. христианин). Мы же здесь ведем речь о том, что любой мессия, в том числе лжемессия, является архетипом. Совершенно очевидно, что человечество нуждается в подобных архетипах, особенно когда его народы чувствуют себя лишенными Родины или особо ценимых благ, когда они тревожны, несчастны, бедны, утратили надежду. Такие эмоции и переживания могут возникнуть и у очень богатых людей, у которых возник жизненный или, что чаще, духовный кризис. Но это бывает очень редко, а чаще происходит у бедных, обездоленных, которые ждут сверхъестественного спасителя, и понятно, что потребность в нем может регулярно возникать, но чаще у тех этносов, у которых высокие духовные запросы. Но может возникнуть потребность не в сверхъестественном мессии, а во вполне земном лжемессии, которого потом мифологизируют, как это сделали с Лениным или Гитлером. Подобный лжемессия — тоже архетип.

Глава 3. Виртуальность образа мессии

  3.1. Общая постановка проблемы

Если бы я искал эпиграф для данного раздела, я воспользовался бы таким высказыванием Августина Блаженного: «Вера состоит в том, что мы верим всему, чего не видим; а наградой за веру является возможность увидеть то, во что мы верим».

Виртуальные явления существуют с «рождения» человека как одно из порождений его психики и одна из форм реализации ее глубочайшей потребности. Однако объектом самостоятельного научного психологического исследования названные явления стали сравнительно недавно в отличие, например, от античной и средневековой философий, для которых виртуальность была одной из центральных проблем, не в последнюю очередь потому, что в те эпохи философия была тесно связана с религией. Собственно говоря, богословская философия есть не что иное, как постоянное утверждение бога и иных религиозных реальностей. Особенно красноречивы в этом отношении философы-мистики, чей мистический интерес основывается не на суеверии и тяге к оккультизму, а на восприятии всего сущего как чуда, дающего возможность постичь сокровенные тайны, причем это постижение не имеет границ, создавая особый мир.

Все религиозные мифологические персонажи являются виртуальными, потому что они потусторонние, сверхъестественные. Если какой-либо такой персонаж в реальности был «вполне» живым человеком, то виртуален не он, а его мифологизированный образ. Поэтому надо строго отличать такой образ от его прототипа, если, конечно, он у него имеется. Виртуален не бродячий проповедник Иешуа, а Бог Сын и спаситель Иисус Христос — он и является предметом поклонения.

[36] См.: Юнг К. Г. Попытка психологического истолкования догмата о Троице // К. Г. Юнг. Ответ Иову. М., 1995. С. 10.

[37] См.: Там же. С. 12–15. Можно напомнить, что Мария с младенцем Иисусом спасалась бегством в Египет. Вряд ли этот эпизод можно назвать случайным или малозначительным.

[38] См.: Кереньи К. Предвечный младенец в предвечные времена // К. Г. Юнг. Душа и миф. Шесть архетипов. Киев—Москва, 1997. С. 38.

[39] См.: Ранк О. Миф о рождении героя. М., 1997.

[40] См.: Штайнер Р. Указ. соч. С.89–90.

[41] Самость — центральный архетип, суммативность личности. По Юнгу, она включает не только сознательное, но и бессознательное психическое бытие… самость является центром суммативной целостности, подобно тому как Эго есть центр сознательного разума. самость является нашей жизненной целью, так как она есть завершенное выражение той роковой комбинации, которую мы называем индивидуальностью.

[42] Эдингер Ф. Э. Христианский архетип. Юнгианское исследование жизни Христа. М., 2000. С. 19.