Мессии, лжемессии и толпа: читать начало книги онлайн

Уместно поставить вопросы: почему вообще возникла потребность в том, чтобы некто, а не сам человек (человечество) искупил грехи? Что такое само искупление?

Постоянный поиск и определение кого-то сверхъестественного, трансцендентного, могущественного и в то же время милосердного, кто поможет в решении самых главных проблем жизни и смерти, а точнее, сделает это сам, — исконная и, по-видимому, неистребимая тенденция человека, доказывающая, что себе он в столь важных делах совсем не доверяет. На это у него, конечно, есть веские основания, смутно предугадываемые или чаще лежащие вне сознания. Личность сначала как бы делегирует божеству (а часто и так называемую вождю) соответствующие права и возможности, причем чрезвычайно широкие, лежащие за пределами человеческих, затем (таким сложнейшим путем) этим божеством совершается то, что представляется совсем непосильным анемичному разуму человека. Грех в религиозном понимании есть не что иное, как способ объяснения несчастий, поэтому нетрудно убедить себя в собственной греховности. Проблема греха и его искупления — это та проблема, которая вызывает особенно острую тревогу, главным образом потому, что без искупления греха, т. е. его снятия, устранения, невозможно обеспечить себе загробное существование.

Искупление и спасение — это почти одно и то же. Искупить грехи людей своей смертью, несмотря на всю невероятность этого, христианское учение сочло вполне возможным. Вообще без цели искупления распятие (казнь) Христа во многом представляется бессмысленным. Но его казнь ради спасения всех людей вполне в духе всего учения. Иисуса многие теологи, в частности русские, называли вторым Адамом, подразумевая тем самым, что он искупал грехи первого Адама. Эту идею очень детально развил апостол Павел в Послании римлянам (5:12–19), и она заняла более чем прочное место в христианстве.

Искупление — это возможно более полное возмещение нанесенного ущерба, прежде всего возмещение нематериальное, духовное, моральное, психологическое, это несение кары, претерпевание таких же или даже больших страданий и мучений, чем были причинены жертве, при полном, конечно, раскаянии в содеянном. Искупление может быть тогда, когда даже сам человек лично в произошедшем не виновен, но по каким-то соображениям высшего порядка берет вину и на себя, чувствует себя ответственным за произошедшее.

Понятие «искупитель» может также использоваться, согласно Библии, в смысле «спаситель». Так, несчастный Иов, замученный Яхве, говорит: «А я знаю, Искупитель мой жив и он в последний день восставит из праха распадающуюся кожу мою сию» (Иов, 19:25).

Но иначе понимает искупление, ссылаясь на апостола Павла, А. Швейцер. Опираясь на послания этого апостола, он пишет, что искупление у него мыслится космологически.

Между тем тексты посланий апостола Павла не дают оснований считать искуплением нечто, что совершается на космическом уровне, хотя, конечно, апостол и говорит в своих посланиях о действиях, которые должны быть совершены христианами на небесах. Разумеется, христианин верит, что мессия берет на себя искупительное страдание, которое должен претерпеть человек, чтобы получить прощение за свои грехи. Этот вывод вырастает из общей оценки страдания как искупления и очищения. Но, как хорошо известно, со времен мученической гибели Иисуса человечество отнюдь не стало чище, хотя страдало слишком часто. Очищение же через страдание было известно еще древним греками, уверен, не только им. Люди всегда верили в очистительную силу страдания, поэтому их мифология заставила спасителя принять мученическую смерть на кресте. Но мифология забывает, что он страдал совсем как человек, а не бог; впрочем, достаточно сомнительно, чтобы бог страдал.

Иисус понимается в христианстве как спаситель от первородного греха, но не только первородного, а вообще всех грехов, всей греховности человеческого рода. Иисус — бог уже потому, что только кровь бога может спасти такое человечество. То, что мессия умирает, доказывало, что он человек или «дитя человеческое», он страшился смерти, страдал и умирал совсем как обычный смертный. Но нужно было, чтобы этот «обычный смертный» воскрес, что давало надежду другим людям на воскресение. В то же время он воскрес и как бог, вписываясь в известный архетип воскрешающего бога.

Глава 2. Мессия как архетип

Мессия — спаситель — один из главных архетипических образов. Собственно, идея бога во многом, хотя и не полностью, есть идея спасения и помощи. Поэтому она могла появиться уже в первобытном обществе. Существенные черты спасителя имеет древнеегипетский Осирис, который, подобно Христу, был изувечен силами зла и претерпел смерть, но восстал из мертвых, сделавшись царем подземного мира, который во всех религиях занимает одно из первых мест в учениях. Для древних египтян загробное существование имело огромное значение, в связи с чем спасительные возможности Осириса существенного расширялись. Вот почему Осириса можно отнести к первым спасителям.

Как справедливо отмечается в «Мифах народов мира» (М., 1992. Т. II), в Ветхом Завете нет разработанной, более или менее однозначно интерпретируемой и обязательной в такой интерпретации доктрины о мессии. Идея о нем кажется стоящей в противоречии с пафосом ветхозаветного монотеизма, не допускающего никаких «спасителей» рядом с Яхве и не благоприятствующего представлению о каком-либо посреднике между Яхве и его народом. Слово «мессия» имеет в Ветхом Завете хотя и сакральный, но совершенно бытовой смысл, будучи прилагаемо к царям Израиля и Иудеи, первосвященникам, или даже языческому царю Киру II как провиденциальному орудию Яхве. Сама идея мессии стоит в противоречии с ветхозаветным монотеизмом, не допускающим никаких «спасителей» рядом с Яхве. Исходя из этого в образе мессии пришлось бы увидеть наносное заимствование из какого-то чуждого круга мифологии, типологическую параллель эпическим фигурам героев-спасителей. Но тогда непонятно, почему учение о мессии не только заняло со временем очень заметное место в иудаизме, но и оказалось абсолютным центром христианских представлений.

Есть основания утверждать, что эта идея заложена в самой структуре, самом содержании религии Яхве, требующего от своего народа беспрекословной верности и особой святости на его историческом пути, недостижимых без вождя и проводника, без вмешательства сврхчеловечески сильного целителя, который обладал бы высшей мерой святости, т. е. мессии.

Мессия до христианства мыслится как восстановитель своего народа, усмиритель его врагов, объединитель разделившихся Иудейского и Израильского царств, установитель всечеловеческого примирения, что распространяется и на мир природы. Все эти утверждения взяты из Ветхого Завета и к собственно христианской доктрине не имеют отношения, их или подобных им утверждений в новозаветных текстах невозможно найти. Вопреки этим словам из «Мифов народов мира» на самом деле Ветхий Завет как бы готовит почву для прихода мессии, выражая тем самым недовольство существующими порядками; поэтому показывается его необходимость, в том числе для того, чтобы дать новую надежду. Однако все это делается очень осторожно и чаще всего связано с Яхве, тем самым подчеркивается, что мессия не противоречит ему, а продолжит его дело. Та же самая мысль звучит и в устах Христа.

В мистико-апокалиптической литературе мессия приобрел статус некоего трансцендентного существа в не очень ясном замысле бога и в им же созданной надмирной сфере. В «Эфиопском тексте» Книги Еноха мессия практически описывается и оценивается почти так же, как это делают библейские евангелисты. В Книге Еноха мессия предстает как Избранный, который сядет на престол славы; «это Сын человеческий, Который имеет правду, при Котором живет правда и Который открывает все сокровища того, что скрыто, ибо Господь духов избрал Его, и жребий Его перед Господом духов превзошел все, благодаря праведности, в вечность»[33]. К нему близок Мельхиседек — библейский первосвященник и царь Салима (будущего Иерусалима), о котором говорит апостол Павел в Послании к Евреям как о «священнике навсегда» и «царе мира».

Можно назвать и иные ипостаси интерпретации образа мессии, но во всех без исключения случаях в своей многосторонности этот виртуальный образ архетипичен, всегда обозначая фигуру сверхсильную и могучую, не просто близкую к богу, но, как в христианстве, являющуюся сами богом, т. е. достигающую наивысшего статуса. Как архетип мессия многосторонен, так же как Великая Мать и Великий Отец. Как архетип мессия склонен со временем изменяться, но сохраняя при этом свое главное качество — лидерский статус и защитник, спаситель людей. Поэтому мессиями называли царей и императоров, главарей тоталитарных режимов и даже главарей религиозных сект, что почти всегда сопровождалось истовым идолопоклонством и фанатизмом.

Ничего не меняет в архетипичности христианского мессии достаточно нелепый, на мой взгляд, постулат о том, что бог един в трех лицах — Бог Отец, Бог Сын и Бог Святой Дух. При этом фигура Святого Духа столь туманна, что отцы и учителя древней неразделенной церкви считали понятие Святого Духа для ума людей непостижимым и призывали только верить в него. На самом деле наличие в христианстве Троицы свидетельствует лишь о его политеичности, что особенно станет явным, если к ней добавить Богородицу, которая обладает всеми атрибутами богини. Постичь богословское утверждение, что бог един в трех лицах, совершенно невозможно, не говоря уже о том, что Святому Духу в Библии оказано внимание намного меньше, чем двум основным богам — Отцу и Сыну.

Тем не менее авторы Ветхого Завета готовят последователей иудаизма к появлению нового божественного персонажа. Так, Яхве говорит: «Вот отрок Мой, Которого Я держу за руку, избранный мой, к которому благоволит душа моя. Положу дух Мой на него, и возвестит народам суд. Не возопиет, и не возвысит голоса своего, и не даст услышать его на улицах. Трости надломленной не переломит, и льна курящегося не угасит; будет производить суд по истине. Не ослабеет и не изнеможет, доколе на земле не утвердит суда и на закон его будут уповать острова» (Ис., 41:1–4).

Итак, «отрок» Яхве придет для утверждения справедливости на земле, но ни он, ни какой-либо другой мессия не могут даже сравниться с той колоссальной, поистине необъятной фигурой мессии, созданной христианством.

В приведенных словах Яхве об «отроке», который будет вершить суд, устанавливать справедливость и закон, явственно звучит неспособность бога самому сделать это. Что не может не давать оснований для веского предположения, что немалая часть иудеев не верила в возможность Яхве, как не надеются многие современные россияне на то, что без нового Сталина не установить порядок в стране. Можно сказать, что ожидание мессии наступает в двух случаях: в суровые и жестокие времена, когда нужен добрый и справедливый посланец небес (истории, судьбы); во времена, когда утрачены четкие ориентиры, наступает беззаконие и нет порядка. Впрочем, есть страны, в которых люди, общество привыкли к беззаконию и жестокости, они не знают ничего другого и хотели бы ничего менять. Как правило, это низшие слои общества.

Люди такого слоя обычно обладают мифологизированным сознанием, к тому же одурманенным националистическими или (и) религиозными предрассудками. Мифологизированное сознание не ведает сомнения, у него всегда есть ответы на любые вопросы. Мифы для них представляют собой священную догматику, и они суть архетипы, «поселившиеся» в их разуме со дня рождения. Мифы и основанные на них обрядовые предписания составляют основу их архетипов. Мифы, особенно у фанатически заряженных людей, связаны с отдельными святилищами (например, с мавзолеем бывшего вождя), а церемонии становятся частью культовой практики. Окружение таких людей всегда заботит, чтобы у всех были одинаковые объяснения одного и того же образа, его происхождения и назначения.

Архетипическое содержание мифов и совокупное содержание таких мифов всегда обязательны для мифологизированного сознания и дают ему определенные преимущества перед другими. Лучше всего было верить в названную совокупность, но такая вера еще более сдерживала самостоятельность и инициативность личности. Те, кто в это не верит, обязаны точно исполнять все предписания, заложенные в мифах. Обряд и церемония всегда происходят из мифа и никогда — наоборот.

Такая точка зрения разделяется не всеми. Так, Робертсон Смит считал, что религия в первобытные времена была не системой верований и практических применений к ним — это была совокупность строго фиксированных традиционных образов, которые каждый член общины считал обязательным для себя. Люди не были бы людьми, если бы они согласились делать что-либо, не имея для этого оснований в древней религии; таким основанием была не первоначально сформулированная доктрина, а практика, предшествующая доктрине[34].

Здесь автор противоречит себе. Во-первых, люди не согласились бы делать что-либо, не имея оснований для этого в древней религии. Однако древняя религия, совсем как современная, состоит из мифов, в которые надо верить. Во-вторых, обряды должны были соответствовать мифам: вначале человек строил нечто, что объясняло интересующий его объект (природа, космос, его самого), а уже затем начинал действовать, чтобы извлечь из своего знания практическую пользу, т. е. совершал обряды.

Мифотворчество, в том числе сотворение новых богов и изменение образов прежних, не прекращалось никогда. Некоторым богам, особенно не первого ряда, последующие поколения придавали аллегорический лоск и часто использовали отнюдь не в религиозном смысле. Здесь не требовалось никакой веры, для соответствующего образа не нужно было никакой религиозной санкции. Но тем не менее и такой бог представляет собой архетип мессии, но не полностью, а какую-то его часть или производное от него. Подобный мессия (или его ипостась, или производное от него) должен быть рожден и окружен мифом, в том числе религиозным, но способен существовать сам по себе, как, например, образ какого-нибудь из античных греческих богов.

То, что никакие верования или религии не обходились без ритуалов и обрядов, нисколько не снижает значимости самого бога, в том числе мессии. Ритуалы и обряды были и остаются одной из важнейших частей практической реализации религии, веры в бога. Но нельзя исключить, что некоторые ритуалы и обряды возникли раньше религиозной доктрины, именно доктрины, что предполагает некую упорядоченную систему взглядов и установок. Идея о какой-то силе или силах — еще не доктрина, она могла выковаться в ходе обрядов и ритуалов, возможно, они и помогли ее рождению.

В примитивных обществах магия, включавшая в себя разветвленную систему обрядов, собственно, и состояла из них. Наряду с этим существовала вера в силы, которые создали землю, космос, человека и все живое. Думается, что это была самая блаженная пора в жизни человечества, поскольку оно было убеждено, что с помощью магических действий способно обеспечить свое благополучие. Но потом пришло горькое разочарование, поскольку магия не давала или ничего или очень мало. Поэтому надежды переместились на те силы, которые составляли ядро верования, — так появилась религия. А мессия родился в религии, когда бог тоже оказался недостаточен для счастья. Так случилось в иудаизме, так бывает и в христианстве, даже современном, в котором появляются разные течения со своими идолами.

После появления богов возникла очень интересная «прослойка» между ними и людьми. Это были герои (например, в древнегреческой мифологии). В основной своей массе герои выступали в качестве помощников и покровителей людей, в том числе и вопреки желанию богов. Можно предполагать, что архетип мессии «вырастал» из среды героев, во всяком случае, нельзя не обратить внимания на то, что и у тех, и у других во многом сходные функции, среди которых главная — помогать людям. Правда, в христианском понимании мессия — не только и не столько помощник, он спаситель, а это уже более высокая ступень в мифологической иерархии. Мне представляется второстепенной проблема историчности Христа, хотя я полагаю, что это был реальный, но в дальнейшем мифологизированный человек, фанатически заряженный, верящий в свое особое предназначение, умеющий красноречиво говорить и убеждать своих слушателей. Образ богочеловека Иисуса был создан не только евангелиями и другими книгами Нового Завета, но и теологами первых лет христианства, отцами церкви.

Швейцер полагал, что учение о двух природах Христа разрушило единство личности и вследствие этого уничтожило последнюю возможность возращения к историческому Иисусу[35]. Швейцер не поясняет, зачем христианству возвращаться к историческому Иисусу, ведь ему как религии нужен был не только человек во плоти, но и бог. Именно на нем христианство как религия сосредоточивает внимание.

Швейцер считал, что историческое исследование жизни Иисуса имело своим источником не просто чисто исторический интерес; оно обратилось к историческому Иисусу как к союзнику в борьбе против тирании догмы. Возможно, что так было. Но, во-первых, догма о Христе осталась непоколебимой и ее не могли разрушить никакие исторические исследования. Во-вторых, было уже слишком поздно, поскольку Иисус стал богом широко распространенной религии. Но архетипичность его образа создавалась не совокупностью сведений о его исторической подлинности, пусть даже самых достоверных, а именно тем, что он получил мифологический статус.

Возможно, как писал Швейцер, каждая эпоха в теологии находила что-то свое в Иисусе, и это было единственным способом, с помощью которого его можно сделать живым. Не исключено, полагаю, что подобные попытки диктовались желанием сделать его ближе к людям, но тем не менее и его историческая ипостась включена в догму о Христе. С началом эпохи десекуляризации в исторические изыскания о нем вполне могли включиться и совсем атеистические специалисты, движимые лишь потребностью установить истину. Победу в Халкедоне одержали мудрые люди, соединив в Иисусе и человеческие, и сверхъестественные черты.

[33] Книги Еноха. Тайны Земли и Неба. М., 2003. С. 78–79.

[34] См.: Смит Р. У. Лекции о религии семитов // Религиоведение: Хрестоматия. М., 2000. С. 290–291.

[35] См.: Швейцер А. Вопрос об историчности Иисуса // Религиоведение: Хрестоматия. М., 2000. С. 325.