Мессии, лжемессии и толпа: читать начало книги онлайн

Предисловие

Идея этой книги родилась в результате четкого уяснения и выделения в качестве самостоятельной проблемы неразрывную связь между мессией (а также тоталитарным лжемессией) и толпой.

Действительно, архетип мессии возник из потребности толпы в спасении и помощи, а когда он появился, например, в иудаистском мире, толпа пошла за ним, но потом, после его ареста, кричала: «Распни, распни Его» (Лк., 23:21).

Аналогично вела себя толпа по отношению к лжемессии Муссолини. Тела Муссолини, его любовницы Петаччи и еще шести приближенных к дуче фашистов привезли в Милан, где разъяренная толпа (та самая, которая всего несколько лет назад превозносила Муссолини и поклонялась ему как своему повелителю и покорно и добровольно принимала его диктатуру) подвесила их за ноги к перекрытиям бензоколонки на площади Пьяцца Лорето. Лицо Муссолини перед этим было обезображено. После этого кто-то подрезал веревки, и тела Муссолини и Петаччи упали в сточную канаву, где они пролежали четыре дня, когда их наконец предали земле на кладбище Музокко[1].

Мессии (и лжемессии тоже) возможны только в недемократическом обществе, где власть принадлежит или захвачена одним человеком, в обществе, в котором люди повышено тревожны, потеряли надежду и смысл жизни, очень боятся завтрашнего дня. Толпа же — это не только скопление людей на одном месте, а некоторая человеческая совокупность, обладающая единой психологической и нравственной общностью. Но толпа может быть и скопищем людей, собравшихся для дурных или благих целей, например для чествования любимого артиста. У толпы нет единого сознания, и она часто действует так, как укажет ей ее вожак (вождь). Мессия с политической властью, ни тем более лжемессия, увлекающий за собой народ, не может появиться в демократическом обществе.

Из самой собственно христианской религии для построения церкви были взяты лишь ее самые общие идеи, но саму церковь создала толпа, поэтому церковь несла в себе все ее наиболее типичные черты — цинизм, жестокость, слепоту, непоследовательность, сентиментальную слезливость, боязнь нового. Идеи всепрощения и любви лишь провозглашались, но лишь иногда становились принципами практической деятельности.

Толпа рыдала над рассказами о муках первохристиан, ставших святыми, но костры инквизиции были ее любимым зрелищем, и она охотно посылала своих сынов на религиозные войны и в крестовые походы. Не менее твердо и активно поддерживала толпа и рабство, эксплуатацию рабов, то же делали светлейшие умы тех стран, где было рабство, например в России, где великие писатели очень редко и очень неохотно касались вопросов крепостного права. Все они, а также и святые отцы, эти самые грамотные люди своего времени, записавшие мифы, не представляют собой, конечно, толпу, но многие из них есть люди толпы, ее дети, разделяющие ее предрассудки и идущие за ней на поводу. Они невольно закрепляют в своих писаниях и то, что нужно было толпе. Это потом передалось писакам тоталитарных режимов.

Уже сейчас, в самом начале работы, следует вкратце изложить свое понимание толпы. Прежде всего это «просто» часть населения, огромная обывательская масса, в которой так много наименее мыслящих, наиболее невежественных и легковерных людей, верящих в сверхъестественные явления и существа, некритически относящихся к своим кумирам или лидерам и их обещаниям; в толпе есть и люди интеллектуального труда. Человек толпы разделяет ее верования и предрассудки, ее ценности и подчиняется ее стандартам. Это те, которые, не раздумывая, идут за своим лидером (вожаком, вождем), в том числе за таким, который убежден, что надо убивать и грабить, захватывать другие страны; это те, кто уверен, что их боги и их любимые футбольные команды лучше всех других; это те, кто отрицательно относится ко всем инаковерующим и инакомыслящим; это те, кто заполняет наши эстрадные залы и в восторге рукоплещет дешевым, глупым песням и плоским, неумным шуткам, получая от этого искренне наслаждение; это те, кто предпочитает всему самые простые решения, верит небылицам и готов видеть врагов вокруг.

Толпа обожает покопаться в грязном белье великих знаменитостей, это, по ее ощущению, приближает к ним, ставит на одну доску. В письме к П. А. Вяземскому А. С. Пушкин писал: «толпа в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего». При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы. Врете, подлецы, он мал и мерзок не так, как вы — иначе».

Одним словом, толпа может пониматься как часть общества, объединенная и укрепленная едиными идеологическими, духовными и интеллектуальными началами, часть общества — наиболее невежественная и легковерная, на которую всегда рассчитывали вожди и знаменитости.

Но есть еще один тип толпы — это сборище, скопление людей, знакомых или не знакомых друг другу. Они могут собираться по разным поводам и с разными, в том числе антиобщественными, целями. Я назвал такую толпу стаей. Конечно, это не только и не столько сборище людей, сколько их совокупность, отличающаяся теми особенностями, которые я назову ниже. Человек толпы в обоих смыслах может оставаться ее элементом, даже когда он один.

Разумеется, сказанное вовсе не означает, что толпа состоит только из злодеев и тупиц, глупых и неразборчивых людей, весьма похожих на стадо. Ее особенность в том, что в ней можно найти и высоконравственных людей, обычных обывателей наряду с подлецами и негодяями, как, собственно говоря, вообще в обществе, причем каждый к чему-то стремится, иногда вполне осознанно, и выбирает свои, как бы предуготовленные для него способы существования. У толпы свои законы и свои механизмы функционирования, которые делают ее особым субъектом жизнедеятельности общества и формой влияния на каждого из принадлежащих ей людей. Но подробно об этом далее.

Э. Фромм поставил вопрос, почему современный человек, освобожденный от оков доиндивидуалистического общества, которое одновременно и ограничивало его, и обеспечивало безопасность и покой, не приобрел внутренней свободы реализации и личностного потенциала, т. е. реализации своих интеллектуальных, эмоциональных и чувственных способностей[2]. Прежде всего, трудно согласиться с тем, что доиндивидуалистическое общество обеспечивало личности безопасность и покой. Если в древности люди страшились духов, злых сил, соседей-врагов, колдунов и т. д., а в Средневековье еще и демонов, инквизицию, власть государства, своих сеньоров, войн и т. д., то в современном мире страх на людей наводят безработица, преступность, боязнь разорения и многие другие факторы, достаточно хорошо известные. Именно потому, что человек не ощущал безопасности и покоя, он, помимо своих, уж принятых богов, сотворил еще и мессию. Те старые, так сказать, исконные боги, как, например, Яхве, уже не удовлетворяли их, нужны были новые божества, которые давали бы надежду.

Толпа всегда была защитницей отдельного человека. Он в ней находил понимание, поддержку, истинные для него ценности и цели, если нужно — лидера, хотя бы и временного. Люди толпы находят друг друга, они знают, где их искать и как сойтись с ними, места, где это возможно. Это не музеи или театры, а рынки, площади, стадионы, парки и т. д.

Глава 1. Мессия

1.1. Понятие мессии

В жизни человечества, особенно в ее духовных, политических, психологических, идеологических составляющих заметное место занимает архетипический и виртуальный образ мессии (спасителя), на которого возлагаются особые надежды и даже обязанности по обеспечению справедливости и вообще лучшей жизни на земле, а на некоторых — и ее продолжения после смерти. В политеистических религиях эти обязанности не были сосредоточены на одном сакральном персонаже, они были рассредоточены среди отдельных фигур пантеона. Мессия как бог появился в монотеистической религии, ставя под сомнение саму идею единобожия, можно даже сказать, что монотеистическая религия есть мессианская религия. Например, в иудаизме появилось христианство, которое стало мировой религией, оставив иудаизм религией небольшого по численности народа. В свою очередь, и христианство не удержалось в монотеистических рамках, породив культ богоматери, любящей, поддерживающей, прощающей, по существу богини, хотя ее никак нельзя назвать мессией. Можно предположить, что единый и единственный иудейский бог был слишком жесток и суров и, главное, не оправдывал надежд обрести справедливость и благополучие на земле и вечную жизнь на небесах. Спаситель оказался крайне необходим как раз по этой причине.

В мессианских монотеистических религиях бог-творец подчас оказывается забытым, во всяком случае, отодвинутым на второй план. Активно развивающемуся, а тем более секуляризированному современному христианскому обществу, как оказывается, уже не так важно и даже безразлично, что этот бог сотворил землю, всю природу, космос и жизнь, главным на новом этапе оказывается то, как живут люди и что их ждет. В таком обществе вера скорее является данью традиции, символом добродетели, порядочности и иных этических ценностей. Христианский мессия, открывая новые ценности, обещал их, говорил о будущем, и он оказался в центре внимания. Забвение творцов особенно заметно в годы острых внутриконфессионных диспутов и внутрирелигиозных войн.

По мере изменения роли и значения религии в западной цивилизации круг мессий заметно расширился за счет вполне земных людей, которые стали считать себя спасителями мира, и в это поверили другие. В первобытной же древности спасителей не было, во всяком случае, в отчетливой форме они не проявлялись по той достаточно простой причине, что в этом не было общественной потребности, в социуме не сложился критический уровень усталости и разочарования от напрасных ожиданий и несбывшихся надежд. Поэтому в тот период идеи спасения не возникали, а самые первые робкие движения в их сторону ограничивались тем, что могли дать примитивные боги и божки. Однако достаточно рано появилась потребность улучшить жизнь и преодолеть свою бренность, и именно она стала прокладывать дорогу мессиям.

Конечно, в христианстве Иисус стал спасителем не только по той причине, что обещал бессмертие. Дело в том, что у значительной части древних иудеев значительно ослабла вера в то, что Яхве способен решить все их проблемы, к тому же он был чрезмерно суров и даже несправедлив и жесток. Нужна была иная могучая сила, которая смогла бы утвердить новую идеологию и мораль. Такой силой не был ни один из пророков.

Среди живших в эпоху иудаизма и богов природы было столько ужасов и страданий, что это не могло не отразиться в мифах, например, о всемирном потопе. Поэтому был совершенно прав П. А. Кропоткин, утверждавший, что

Вместо страха перед мстительным Иеговой или перед богами, олицетворявшими злые силы природы, проповедовалась любовь к жертве насилия, и нравственным учителем в христианстве было не мстительное божество, не жрец, не человек духовной касты и даже не мыслитель из числа мудрецов, а человек из народа. Если основатель буддизма Гаутама был еще царским сыном, добровольно ставшим нищим, то основателем христианства является плотник, оставивший дом и родных и живший как живут «птицы небесные»[4].

Зародившись в иудаизме, мессианская христианская религия сотворила бога наполовину человеком (он называл себя «сыном человеческим»), сделав тем самым гигантский шаг в максимальном приближении божества к людям. Христос представил новую мораль, свое видение мира и разрешения его проблем. Этим он кардинально отличается от Заратустры и Мухаммада, которые обладают божественными статусами, и это тоже мессии, но они проповедуют учения своих богов, внедряют их и т. д. Христос, по существу, заслонил Яхве, он излагал свое учение, резко отличающееся от того, что было известно как религия Яхве. Так называемые простые верующие, не задумываясь, назовут своим богом Христа, даже не вспомнив о боге-творце.

Давно установлено, что христианство зародилось в наименее обеспеченных и образованных слоях иудейской диаспоры Римской империи. Представители более состоятельных, а тем более высших классов вначале лишь эпизодически начинали исповедовать новую религию. Первые христианские литераторы писали в духе тех ранних христианских общин, в которых они жили и действовали. Мифологический образ Христа, однако, начинался не с них, а с устных рассказов о нем, которые передавались от одного человека к другому и сплачивали людей вокруг этого имени[5].

Спаситель обещал уже в скором, хотя и неопределенном времени установление на земле царства божия, искоренения несправедливости, угнетения и боли, воскрешения мертвых, причем в новом и, надо полагать, намного лучшем виде. Сам мессия воссядет на престоле и воцарится всеобщая радость. Все это родилось в головах невежественных и легковерных людей, но явственные следы такой слепой веры можно легко обнаружить в новозаветных книгах. В целом мессианские ожидания первых христиан мало отличаются от общих иудейских надежд.

Согласно иудаистскому мышлению, спаситель обязательно должен быть царского рода, о чем прямо говорится, например, во Второй книге Царств. Но ранние христиане повысили статус мессии и сделали его сыном бога. Уже то, что спасителем может быть лишь лицо очень высокого происхождения, даже царского, таит в себе мощный мифологический заряд. Переход от этой ступени на еще более высшую представляется относительно легким, тем более что именно эта последняя давала мессии возможность сделать на земле то, что было не под силу полностью смертному.

К. Каутский вполне обосновано предположил, что Иисус был бунтовщиком и именно за это был казнен. Действительно, зачем нужно было распинать человека, который призывал лишь к любви и смирению. Каутский полагает, что бунтарский мессия, соответствующий иудейскому мышлению, в условиях относительного мира и спокойствия в Римской империи больше не годился. Но так как христиане привыкли почитать в Иисусе своего бога и воплощение всех добродетелей, то они не отказались от личности Иисуса-бунтаря, не противопоставили ему другой идеальный образ, другую личность, более отвечающую новым условиям, но взяли и устранили из образа бога Иисуса все бунтарские черты и превратили его в страдальца, который был убит не за восстание, а только по причине его бесконечной доброты и святости и вследствие низости коварных завистников[6].

Представители состоятельных слоев, примкнувшие к христианам, взяли на себя функции идеологического и литературного оформления христианского учения, поскольку именно они были образованными людьми. Благодаря их усилиям первоначальные крайности христианства, его духа протеста и революционно-демократического неприятия действительности стали постепенно исчезать, хотя и не были преодолены полностью. Соответственно этому изменился и образ Иисуса, он перестал быть ярко выраженным бунтарем, но неизменным в его учении остаются симпатии к бедным и обремененным, которых он считал солью земли. Восхваление бедных и порицание богатства принимали все более условный характер.

Гонимым и страдающим людям уже не нужен был бунтарь, поскольку все бунты и восстания до этого заканчивались их поражением; им теперь необходим был образ воплощенной кротости, смирения и доброты, т. е. того, что они хотели бы видеть в окружающем мире. Но следы бунтарства явно присутствуют в новозаветных священных текстах. Это потом оказалось на руку церкви, которая, отказываясь от милосердия и прощения, всегда могла сослаться на соответствующие места в этих текстах. Но даже наделенный всеми добродетелями, Иисус никогда не приобрел бы такой значимости, если бы миф не дал ему возможности собственного воскрешения и воскрешения других. Для толпы (людей толпы) это имело решающее значение, поскольку она хотела всего и сейчас, была невежественна и легковерна. На небо вознесся и Мухаммад.

Прав Каутский, что никто не оставляет по себе память, выходящую из узкого круга людей, знавших его лично, если он не оставляет какого-нибудь произведения, которое производит впечатление. Пока такое создание продолжает существовать и действовать, продолжает также жить и интерес к личности его творца. Иисус, как он изображен в сохранившейся традиции, был представителем, передовым бойцом и основателем организации, которая пережила его и разрасталась все больше, становилась все могущественнее[7]. Сообщества иудаистских пролетариев, проникнутых мессианскими идеями, существовали еще до Иисуса, но именно он был их наиболее выдающимся организатором и пропагандистом. Вполне допустимо предположить, что этот проповедник утверждал, что он мессия. Миф закрепил за ним этот статус.

[1] См.: Головненков П. В., Ксаков Г. А., Мацкевич И. М., Хеллъманн У. Необыкновенный фашизм. Криминологическая и уголовно-правовая характеристика. М., 2014. С. 46–47.

[2] См.: Фромм Э. Бегство от свободы. Минск, 2004.

[4] См.: Там же.

[5] Немецкий историк Карл Беккер писал, что низшие классы древнего общества предавались самым странным суевериям и самым необыкновенным, отвратительным таинственным учением (мистериям), поклонялись и египетским, и финикийским, и персидским божествам. Но сердце человеческое, требовавшее внутреннего удовлетворения, не находило в этом богослужении того, что искало. Здесь, среди низших и средних слоев общества, в громадной массе «удрученных и униженных, бедных и несчастных «находилась почва, где могла пустить свои корни радостная весть Искупителя. В высших слоях христианство распространилось гораздо медленнее. Ему оказывал противодействие горделивый дух образования, а также необходимость расстаться с укоренившимся порядком вещей, например, с рабством, почестями, властью и богатствами (см.: Беккер К. М., 1912. С. 868–869).

[6] См.: Каутский К. Происхождение христианства. М., 1990. С. 343–344.

[7] См.: Каутский К. Указ. соч. С. 350.