Мессии, лжемессии и толпа: читать начало книги онлайн

В современных демократических условиях, в частности свободы совести, нередко появляются люди, объявляющие себя мессиями и создающие для собственного процветания соответствующие секты, иногда очень крупные. Они формируют новые религиозные догмы, но часто оказываются не в состоянии отвергнуть многие из тех, которые составляют основу того или иного вероучения, в рамках которого они пытаются что-то сделать (тоталитарные сайентологические и мученические, псевдоиндуистские и псевдобиблейские секты и др.)[8]. Эти секты достаточно постоянны, но, к счастью, не оказывают заметного влияния на общество.

Происхождение и конкретные дела некоторых спасителей трудно определить, их духовный профиль несколько размыт, но в них все равно верят. Таким является Махди. Большинство суннитских богословов ведут его происхождение от семьи пророка. Для суннитов он не является непогрешимым «ведомым» (Махди — буквально «ведомый», т. е. «тот, кого направляет бог»), каким его провозглашают шииты. Шииты отожествляли его с Двенадцатым имамом. Пребывая вечно живым, он лежит в гробнице на горе Радва, откуда приверженцы ждут его возвращения. Божественное явление Махди откроет для мусульман эпоху небывалого благочестия и процветания. Царствование Махди продлится пять, семь или девять лет. Многие политические деятели, провозгласив себя Махди, предпринимали попытки (часто удачные) прийти к власти[9]. Махди — тоже типичный мессия.

Можно предположить, что идея спасителя заимствована исламом из иудаизма и христианства. Но гораздо более обоснованно думать, что она родилась в исламе естественно, так сказать, самостоятельно, не случайно Махди пользовался и пользуется широкой популярностью среди народных масс, его имя лежало в основе многих освободительных движений. Мухаммад, конечно, принес «единственно верное» учение, но оказалось, что оно недостаточно в плане облегчения земной ноши и обеспечения блаженства на небесах. Поэтому понадобился Махди.

Ему, конечно, предшествовал основатель ислама Мухаммад. Его рождение и детство вполне соответствуют мифологическому сценарию жизни, типичному для спасителей, отмечает М. Элиаде. Будучи беременной, мать его услышала голос, возвещающий о том, что ее сын будет владыкой и пророком своего народа. В момент его рождения весь мир озарился ослепительным светом (сравни рождение Заратустры, Махавиры, Будды). Он родился чистый, обрезанный и с уже перерезанной пуповиной. Когда ему исполнилось четыре года, два ангела уложили его на землю, вскрыли грудь, взяли из его сердца каплю черной крови и омыли его внутренности талым снегом, принесенным в золотой чаше[10].

Если Христос оставил после себя достаточно мощную организацию, то Мухаммад — могущественное теократическое государство, и тот и другой — учения, горячо поддержанные толпой и развитые потом учениками и бесчисленным количеством теологов. Но поддержка толпы — толпы, верящей в чудеса и сверхъестественные силы, легковерной и невежественной во все времена, — исходный момент. Поэтому можно утверждать, что мессия является продуктом общественной потребности, которая во многом, хотя и не во всем, формируется толпой.

Почву, из которой вырос дух христианства, нужно искать в мудрости мистерий, считал Р. Штайнер. Недостаточно лишь господства той основной мысли, что этот дух должен еще больше проникнуть в жизнь, нежели это совершалось в мистериях. Но и эта основная мысль уже получила распространение в широких кругах, писал далее Штайнер, что можно считать впитыванием этой мысли толпой. Штайнер обращал внимание на образ жизни ессеев и терапевтов, которые существовали задолго до возникновения христианства. Ессеи были замкнутой палестинской сектой, и ко времени Христа в ней числилось около четырех тысяч. Такой же замкнутой и малочисленной сектой были терапевты в Египте[11].

Я полагаю, что обе эти общины могут читаться предтечами христианства только в смысле того, что они исповедовали мессианские идеи, вели в сущности коммунистический образ жизни в самом примитивном варианте и ждали конца света и наступления царства всеобщего благоденствия.

Однако таким сектам, а это были именно секты, еще очень далеко до христианства, точнее, последователей Иисуса, которые совсем не стремились к замкнутости, а, напротив, старались как можно больше увеличить число своих сторонников и единомышленников. Надо полагать, что даже ранние христианские общины носили открытый характер, хотя и старались не провоцировать власти по отношению к себе. Христианство стремилось к тому, чтобы сделать достоянием всего человечества все то, что было их достоянием.

Штайнер поясняет, каким образом дух христианства вырос из мудрости мистерий: в мистериях человек искусственным образом подготовляется к тому, чтобы на известной ступени развития в его душе пробудился высший духовный мир. Внутри же общины ессеев и терапевтов душа работала над своим созреванием, для пробуждения в себе «высшего человека». Следующий шаг заключался в предчувствии того, что индивидуальность в повторной смене земных жизней может подниматься на все более высокие ступени совершенства. Обладавший таким предчувствием мог воспринимать в Иисусе высокодуховную индивидуальность[12]. Возможно, мистерии сыграли важную роль в зарождении христианства, но можно полагать, что весомым его источником все-таки следует считать мессианские ожидания иудеев, существенно переработанные уже позднее христианами. В таинственном мраке мистерий лишь чистый дух вряд ли мог соблазнить толпу, без которой распространение, успех этого учения был бы невозможен.

Христианство развивалось в Римской империи в условиях глубоких противоречий, и не следует думать, что толпа всегда поддерживала новое учение и его адептов. В первые века становления этой религии ненависть к христианам, отмечал Ю. Николаев, несомненно, существовала среди широких масс и доходила до такого неистовства, что представителям власти нередко приходилось вступаться за обвиняемых и защищать их от разъяренной толпы. В этих случаях сказывалось невежество грубой толпы, ее бессознательная вражда к мистическому идеализму и ко всему возвышающемуся над ее собственным миром. К сожалению, самые нелепые обвинения воспринимаются легковерной народной массой быстрее всего, и вокруг имени христиан обвилась легенда об ужасных преступлениях, будто бы неразрывно связанных с христианской этикой. Важнейшим поводом к таким обвинениям были некоторые подробности христианского быта, известные также лишь понаслышке и недоступные ее пониманию.

Народ твердо верил, что христиане в общей массе являются ужасными злодеями, и поэтому охотно склонялся к объяснению всяких стихийных бедствий — пожара, голода, землетрясения и пр. — гневом богов, возмущенных успехами христианской проповеди. Брожение ненависти к христианам поэтому никогда не могло улечься и постоянно выражалось в кровавых вспышках по самому незначительному поводу. Это настроение народных масс оставалось неизменным в течение более чем двух веков[13]. Конечно, то была другая толпа, не та, что благоговейно внимала своему учителю и твердо надеялась обрести царство небесное. Причем после гибели Иисуса проповедников стало больше, и они завоевывали все больше сторонников. Но это на первых порах не ослабляло ненависти к христианам других людей, людей толпы, тоже, естественно, невежественной и легковерной, сразу не способной усвоить ранее недоступные им идеи. И непонимающая толпа отвечала, как всегда, ненавистью, нелепыми слухами и злобной клеветой. Сущность христианского учения она не понимала, следовательно, по ее мнению, это учение было бессмысленно и под его символами скрывалось нечто скверное. Помимо гнусных обвинений в разврате и всяких злодействах, толпа бросала христианству упреки в нелепости. Ходили слухи, что христиане поклоняются какому-то богу с ослиной головой или просто боготворят осла.

Мессиями были люди, и конечно мифологизированные, никто из них не был небесным существом. Из этого можно сделать очень важные выводы: во-первых, значимость богов-творцов, в первую очередь в христианстве, ослабела, на смену им практически пришли мессии. Поэтому для церкви стали неактуальными диспуты о том, кто является творцом земли, космоса и человека (но не только по этой причине); во-вторых, это означает десакрализацию цивилизации, причем прежде всего западной. Других религий этот процесс коснулся значительно меньше, но, возможно он будет иметь место и там. Мессия-человек лучше, чем бог-творец, понимает людей, их нужды, заботы, стремления хотя бы потому, что он тоже человек. Не случайно Христос страшится казни и погибает на кресте в муках и страданиях — совсем как простой смертный. Процесс замены бога-творца на бога-мессию можно назвать гуманизацией.

Идея божественного мессии не появилась, скорее всего, лишь со времени оформления религии и написания священных текстов. Она существовала, по-видимому, всегда — вначале в виде очень смутных и не до конца ясных надежд на какую-то сверхъестественную силу, которая придет в этот мир и изменит его «неправильные» порядки, накажет зло и восстановит справедливость, которая, возможно, была в сверхдавние Времена Сновидений. Не исключено, что в некоторых культурах на эту силу возлагались надежды, тоже весьма смутные, на продолжение жизни после смерти. Иногда спасающая сила частично или даже полностью сливалась с божеством-творцом, в других случаях выступала в качестве отдельного, но еще не до конца оформившегося персонажа, первопредка, героя и т. д. Но герой — еще не мессия или только частично мессия, так сказать, начинающий мессия — он лишь восстанавливает справедливость и совершает подвиги, которые затем становятся образцами мужества и храбрости, наподобие некоторых сегодняшних киногероев. Но у него нет духовного учения, способного не только объяснить этот мир, но и коренным образом преобразовать его.

Человечество давно и упорно, не ослабляя усилий, разными способами и в разных сферах жизни ищет того, кто указал бы ему путь, облегчил страдания и дал бы счастье, по возможности полное и навсегда. Это должен быть идеальный, фантастический персонаж со сверхъестественными способностями, причем его идеальность понимается и создается в разных культурах соответственно им. В христианстве, например, он не только определяет нравственные ценности, духовность и общее направление духовного развития, но еще и обещает продолжение жизни в невозвратной стороне. В этом и заключается его идеальность — вот в этой необычной сочетаемости различных элементов, каждый из которых дополняет другой и каждый очень важен.

Другим религиям тоже знакома фигура спасителя, например индийским. В джайнизме это был Махавара. Сын главы знатного рода, он зачат в лоне супруги одного брахмана, но боги переносят эмбрион в лоно другой принцессы. Пророческие сны рассказывают обеим материям о грядущем рождении спасителя, а ночь его рождения освещается ярким заревом. Махавира прославился жестким аскетизмом и того же требовал от своих адептов. Отрицал существование бога, но не божеств — они наделялись святостью, но не бессмертием[14].

У мордовского народа есть сказание о грехопадении людей, и что замечательнее всего, несколько совпадающее с христианскими верованиями о жизни и смерти спасителя.

Первые люди находились в блаженном состоянии. Скота у них было много, земля не требовала никакого удобрения, урожаи были отменные, на каждом дереве были бортни с пчелами. Все были богаты, и имущество у всех было равное. Бог Чами-паз послал им для управления Нишке-паза, которого назвал своим сыном. Он помогал людям во всем, лечил больных, обеспечивал урожай. Но злой дух Шайтан научил людей пить хмельное, они перестали слушать Нишке-паза, схватили его, били и убили, но мертвый Нишке-паз воскрес и вознеся на небо[15].

Научные исследования такого явления, как мессия, неизбежно приводят к необходимости отмечать его схожих персонажей. В первую очередь надо провести грань между мессией и пророком.

В качестве пророка М. Вебер понимает обладателя личной харизмы, возвещающего в силу своей миссии религиозное учение или волю бога. При этом Вебер не проводит резкого различия между пророком, возвещающим действительное или предположительно данное раннее откровение, и пророком, притязающим на то, что он приносит в мир совершенно новое откровение, следовательно, между тем, кто восстанавливает религию, и тем, кто основывает ее. Эти два типа пророчества могут переходить друг в друга, к тому же от намерения пророка обычно не зависит, возникает ли на основе его учения новая община; поводом для этого могут служить учения реформаторов, не являющихся пророками. Решающим является личное призвание, что и отличает пророка от священнослужителя, авторитет которого основан на священной традиции. Напротив, пророк притязает на этот авторитет в силу личного откровения или своей харизмы. Не случайно в подавляющем большинстве случаев пророки выходят не из среды священнослужителей[16] .

Думается, что пророком может считаться только тот, кто умеет или пытается назвать (определить, предсказать) будущее. Это Иисус, несомненно, умел. Разделяю мнение Швейцера, что Иисус основывал свою легитимизацию и свои притязания на том, что он, и только он знает отца и что только вера в него есть путь к богу, т. е. полностью на магической харизме[17]. Да, действительно, он основывал свои притязания на том, что только он знает отца, но вместе с тем он проповедовал совершенно иную мораль, даже принципиально иную мораль (см., например, Нагорную проповедь). Тем самым прежнюю мораль, установленную отцом, он практически полностью отрицал. Все это позволяет говорить об Иисусе как совершенно самостоятельной фигуре, не только как пророке, но и основателе новой религии.

На основе учения Христа возникала новая община. Ни он, ни Мухаммад не использовали в качестве повода для своих взглядов учения церковных реформаторов. Созданная Христом община, т. е. кружок последователей, вначале была мала, но впоследствии она значительно разрослась, захватив широкие круги невежественных, некритичных, малограмотных людей, т. е. толпу, которая вначале его не поддерживала и требовала его казни. Что касается магической харизмы, о которой говорит Вебер, то она пророку необходима, но для пророка такого уровня, как Иисус, она совершенно недостаточна — главным в его учении было само новое учение, но не только харизма.

Моисей, вполне возможно бывший историческим лицом, тоже был пророком, но еще он установил социальные и экономические основы жизни еврейского народа, а главное — создал иудаизм. Никто из последующих пророков не мог сравниться с ним, никто, кроме Иисуса. Действительно, Моисей, по словам Фрейда, был для еврейского народа освободителем, законодателем, основателем религии[18], а Иисус был первым, кто коренным образом реформировал ее (хотя слово «реформировал» здесь совсем не подходит). На ее базе он создал совершенно новую религию, причем отец, создатель земли и вселенной, остался тот же. Эта часть прерогатив Яхве осталась в неприкосновенности.

Мессию Иисуса ждали и звали (как и пророков), но никто не назначал его на эту роль. Он сам стал мессией, поскольку его, как он утверждал, посетило божественное откровение и он желал сообщить народу новое учение, в особенности новую этику. Поэтому Иисуса можно назвать учителем этики, которая была призвана установить новые отношения между людьми, а это было им важнее всего. Можно отметить, что новая этика господствовала в учениях и лжемиссий (лжепророков) новой истории, насыщенная злом и ненавистью. Как и в прошлом, современных лжемессий связывают с их учениками отношения полного подчинения и почитания, учитель обладает всей полнотой власти над умами и поведением своих учеников. Особенно верили мессиям (лжемиссиям) фанатики, но не только они, но и люди толпы, не умеющие критически относиться к чему-либо, «идущему» сверху, озаренному «высшим» знанием.

Христианином обычно называют того, считает американский протестантский теолог Ричард Нибур, кто верует в Иисуса Христа или является его последователем, кто считает себя принадлежащим к общности людей, для которых Иисус Христос, его жизнь, слова, дела, судьба являются высшей ценностью, ключом, открывающим им самих себя и окружающий мир, главным источником познания бога и человека, добра и зла, постоянным спутником их совести. Нибур пишет, что Иисус Христос Нового Завета существует в нашей реальной истории, определяющей нашу веру и поступки, которую мы помним и в которой мы живем[19].

По мнению Ричарда Нибура, Иисус нигде не заповедал любви ради нее самой и нигде не обнаруживал такого полного господства дружелюбных чувств и эмоций над враждебными, которое подтверждало бы идею, что в нем и для него любовь должна полностью заполнить душу и что его нравственные принципы основаны на идеалах любви. Здесь Нибур делает важное добавление: добродетель любви к Богу и ближнему в Боге, а не просто любви ради любви[20].

Эти предположения кажутся принципиальными, а поэтому нуждаются в комментариях.

Прежде всего, все, кто веруют в Христа, веруют еще в Святой Дух, Богородицу и Бога Отца, а когда возносят молитвы, часто не конкретизируют, отца или сына они имеют в виду. Кроме того, есть множество святых (православных в том числе), которым тоже молятся и поклоняются, молятся их изображениям (например, Казанской Божьей Матери).

Что касается утверждения Нибура, что Христос проповедует не просто любовь ради любви, а любовь к ближнему в боге, то это неверно, потому, что Христос призвал: «Любите врагов ваших, благословляйте ненавидящих вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас» (Мф., 5:44). Это совсем не похоже на любовь к ближнему в боге, ведь Иисус говорит здесь о «врагах и ненавидящих вас».

Наверное, можно согласиться с тем, что Иисус Христос — это солнечный бог, но не только в традиционном, мифологическом смысле, а как нечто необычно радостное, светлое, провозгласившее совершенно новую гуманную этику, указавшее на новые цели и ценности в жизни. Он совсем не повторяет таких персонажей, как племенной вождь (царек) или его сын, которые подвергались обряду ритуального убиения. Христос — максимально приближенный к людям бог весьма незнатного происхождения, наделенный эсхатологическим самосознанием; он мог быть реальным лицом, впоследствии мифологизированным, или собирательным мифологическим образом. Для науки это не имеет принципиального значения, она призвана исследовать все мифологические атрибуты образа мессии наряду с изучением причин возникновения и победы этого экзистенциального персонажа.

В связи с христианством у науки есть еще один очень важный объект — огромная литература о Христе и христианстве. В том числе это сочинения богословов первых веков этой религии, в которых заложены основы христологии, и они имеют философское и общекультурное значение. Другая, не менее сложная задача — исследование образа Христа и других священных фигур в художественной литературе и искусстве (основные черты, тенденции, толкования, типологии и т. д.).

[8] См.: Дворкин А. Сектоведение. Тоталитарные секты. Опыт систематического исследования. Нижний Новгород, 2002.

[9] См.: Элиаде М. История веры и религиозных идей. Т. III: От Магомета до Реформации. М., 2008. С. 153–154.

[10] См.: Там же. С. 81–82.

[11] Штайнер Р. Христианство как мистический акт и мистерии древности. Ереван, 1991. С. 116.

[12] См.: Там же. С. 117–118.

[13] Николаев Ю. В поисках божества. Очерки из истории гностицизма. Киев, 1995. С. 103–104.

[14] См.: Элиаде М. История веры и религиозных идей. Т. II: От Гаутамы Будды до триумфа христианства. М., 2002. С. 75–76.

[15] См.: Мельников П. И. (Андрей Печерский). Очерки мордвы. Саранск, 1981. С. 56.

[16] Вебер М. Избранное. Образ общества. М., 1994. С. 112.

[17] См.: Вебер М. Указ. соч. С. 113.

[18] См.: Фред 3. Психоанализ. Религия. Культура. М., 1992. С. 136.

[19] См.: Христос и культура. Избр. труды Ричарда Нибура и Райнхольда Нибура. М., 1996. С. 18.

[20] Там же. С. 21.