Он был бунтарем, потому что возмущался своей бедностью; потому что Академия отказывалась признавать граверов не только художниками, но и ремесленниками, и допускать их работы на свои выставки; и потому что он от всей души отвергал ее предписания придерживаться правил, традиций и приличий искусства. «Вопрос в Англии, — заявил он (ок. 1808 г.), — не в том, есть ли у человека таланты и гений, а в том, пассивен ли он, политичен, добродетелен ли он и послушен ли мнениям дворян в искусстве. Если да, то он — божий человек. Если нет — его надо морить голодом».8 Временами он приближался к этому, поскольку получал лишь гроши за рисунки и гравюры, которые в Лондоне в 1918 году стоили 110 000 долларов.9 Двадцать два листа с иллюстрациями к Книге Иова позволяли ему жить на два фунта в неделю с 1823 по 1825 год; они были проданы Дж. Пьерпонту Моргану (1907) за 5600 фунтов стерлингов; они являются одними из лучших гравюр в истории.
Блейк представлял собой сложное сочетание языческого и пуританского, классического и романтического. Он был очарован статуями Микеланджело и потолком Сикстинской капеллы. Он также ощущал великолепие здорового человеческого тела; он символизировал его в гравюре (1780) под названием «Радостный день» — юноша, одетый в пелену, познающий радость от прилива жизненных сил. Секс играет лишь скромную роль в его творчестве; он активно присутствует в его стихах, но умеренно в его жизни; у него была отзывчивая и любящая жена, которая сделала верность терпимой. Поначалу его рисунки были строго классическими, линия преобладала над цветом, а форма — над фантазией; но с годами, полюбив Ветхий Завет, он позволил своему карандашу блуждать в воображаемых фигур, ошеломляющих одеяниями, и лиц, измученных загадками жизни.10
В последние годы жизни он выгравировал семь листов для издания Данте; на смертном одре (1827) он сделал еще одну гравюру с изображением Бога как «Древнего дня», создающего мир. Именно благодаря своему почти сверхъестественному воображению, а также тонкости линий он стал через поколение после своей смерти провозглашенным родоначальником школы прерафаэлитов. Мы еще встретимся с ним.
Среди живописцев жизненно важным вопросом, иногда касающимся хлеба и масла, был следующий: Насколько они должны соответствовать советам и вкусам Академии? Некоторые из ее профессоров одобряли исторические сюжеты, как раскрывающие известных персонажей в памятных событиях. Другие превозносили портретную живопись за то, что она прощупывает и раскрывает характер, а также за то, что она радует знатных людей, пожелавших сохраниться в масле. Очень немногие из академической братии интересовались жанровыми картинами, от которых пахло простонародьем. Наименьшее одобрение получили пейзажные картины; Констеблю, который потерял к ним сердце, пришлось трудиться в безвестности до пятидесяти трех лет, прежде чем Академия разрешила ему стать полноправным членом.
В 1792 году умер сэр Джошуа Рейнольдс, и Академия выбрала своим президентом американца, проживавшего в Англии. Бенджамин Уэст родился в Спрингфилде, штат Пенсильвания, в 1738 году. В юности он проявил такой художественный талант, что щедрые соседи отправили его учиться в Филадельфию, а затем в Италию. Впитав там классическую традицию в галереях и руинах, он переехал в Лондон (1763), написал несколько прибыльных портретов, порадовал Георга III и перешел к историческим темам. Его «Смерть Вульфа» (1771), отвоевавшего Канаду у Монткальма и Франции, шокировала Академию тем, что на ней изображены современные фигуры в современной одежде; но старейшины признали, что полконтинента стоит того, чтобы поклониться панталонам.
Другой американец, Джон Синглтон Копли, родившийся близ Бостона в 1738 году, прославился своими портретами Джона Хэнкока, Сэмюэля Адамса и семьи Копли. В 1775 году он переехал в Лондон и вскоре достиг своего апогея, написав картину «Смерть Чатема» (1779). Чтобы уйти от неоклассической идеализации исторических фигур, он написал сцену с мужественным реализмом, который — хотя и вызвал беспокойство Академии — произвел революцию в английской живописи.
Обучение в Академии продолжил Иоганн Генрих Фюссли из Цюриха, который в 1764 году, в возрасте двадцати трех лет, стал Генри Фюсели из Лондона. Поощряемый Рейнольдсом, он покинул Англию в 1770 году и восемь лет учился в Италии. Его склонность к гетеродоксальным полетам воображения не была излечена классическими образцами и нормами. Вернувшись в Лондон, он потревожил спящих красавиц картиной «Кошмар» (1781), в которой прекрасной женщине снится, что к ней приближается страшный изверг. (Копия этой картины висит в кабинете Зигмунда Фрейда). Несмотря на себя и свое саркастическое остроумие, Фюзели стал профессором Академии, где его лекции облегчили переход к романтизму и прерафаэлитам.
О том, как трудно зарабатывать на жизнь, рисуя природу, можно проиллюстрировать на сайте на примере карьеры Джона Хоппнера (1758–1810) и Джона Крома (1768–1821). Хоппнер голодал как любитель пейзажей, а затем расцвел как художник портретов, почти соперничая с Лоуренсом по числу натурщиков и гонорарам. Его портреты писали Нельсон, Веллингтон, Вальтер Скотт и многие другие лорды; Сент-Джеймсский дворец богат наследием Хоппнера. — Почти все свои пятьдесят три года Кром оставался в родном Норвиче. Некоторое время он работал художником по вывескам, изучал картины Хоббемы и других голландских мастеров и учился у них наслаждаться простыми сценами обычной жизни. Слишком бедный, чтобы путешествовать, он искал свои сюжеты в сельской глубинке Норвича. Там он нашел перспективу, которую изобразил в своем лучшем пейзаже «Пустошь Маусхолд». Искусство и философия не нуждались в большем.
Сэр Томас Лоуренс (1769–1830) пошел по первобытному пути портретной живописи. Сын трактирщика, он получил мало школьного и художественного образования; должно быть, Академию смущало то, как хорошо он преуспевал без них. У него был почти природный талант быстро схватывать сходство и запечатлевать его — в детстве в Бристоле карандашом, в юности в Бате пастелью; только переехав в Лондон (1786), он стал работать маслом. Возможно, его физическое обаяние и веселое настроение открыли для него сердца и двери. Когда ему еще не исполнилось и двадцати, ему поручили отправиться в Виндзор и изобразить королеву Шарлотту Софию. Ему это удалось настолько дипломатично (ведь она не была красавицей), что в двадцать два года он был избран ассоциированным членом Академии, а в двадцать пять — полноправным. Сто знаменитостей боролись за право быть его кандидатом. Он отверг совет Кромвеля рисовать бородавки и ямочки: в бородавках нет золота. Он улучшал черты своих натурщиков, которые не протестовали; а то, что его дамам не хватало красоты, он компенсировал, одевая их в сплетенные одежды, наделяя их прекрасными руками и чарующими глазами, и ставя их в какую-нибудь драматическую позу. Типичной для его работ является красивая и поразительная фигура принца-регента, которую он сделал в 1815 году. Иногда, как, например, в «Пинки» из Хантингтонской галереи, он добивался приятной причудливости, но нам не хватает в его мужских портретах сильного характера, который Рейнольдс находил или формировал в своих натурщиках. Лоуренс много зарабатывал, щедро дарил и стал кумиром своей эпохи. Когда он умер, знатный кортеж проводил его в собор Святого Павла.
Джон Констебл (1776–1837) настаивал на написании пейзажей и до сорока лет не зарабатывал на невесту. Его отец был мельником из Сассекса, который потакал таланту сына к рисованию и живописи и финансировал два года обучения в Лондоне. Но Джон развивался медленно; к 1797 году он почувствовал, что не заслуживает дальнейшего содержания, и вернулся в Сассекс, чтобы работать на мельнице своего отца. В свободное время он продолжал рисовать. Некоторые из своих работ он отправил в Академию, которая предложила ему поступить в ее школу. Так в 1799 году он вернулся в Лондон, поддерживаемый отцовским пособием и поощряемый Бенджамином Уэстом. В том же году его коллега-художник Ричард Рейнагл написал его привлекательный портрет.
Возможно, он читал стихи Вордсворта о пейзажах вокруг озера Уиндермир, ведь он тоже видел Бога в каждом листочке. В 1806 году он совершил путешествие по Озерному краю, которое позволило ему изучить горы, окутанные туманом, и поля, счастливые под безмятежными дождями. Он вернулся в Лондон, укрепившись в своем намерении посвятить свое искусство природе. О своих пейзажах он говорил, что надеется «придать одному краткому мгновению, выхваченному из мимолетного времени, длительное и трезвое существование».11 Тем временем он получал случайные заказы, которые обеспечивали его едой и жильем. Наконец, в 1811 году он создал свой первый признанный шедевр — «Дедхэм Вейл», панораму Эссекса под полуденным солнцем.
Кажется, в том же году он влюбился в Марию Бикелл, которая приняла его ухаживания, но ее отец запретил ей опускаться до такого низкого дохода, какой получал Констебл. Только через пять лет, когда после смерти отца у него остался гарантированный доход, он решился подать иск. Отец уступил, Констебл увез свою невесту, купленную за деньги, и польстил ей портретом, который сегодня украшает стену галереи Тейт. После этого он написал лучшие пейзажи, которые когда-либо создавало английское искусство — не такие захватывающие, как у Тернера, но передающие, с любовью к деталям, с уважением к каждому листу, мир и зеленое богатство английской сельской местности. В этот счастливый период он представил на суд Академии картины «Флэтфордская мельница» (1817), «Белая лошадь» (1819), «Вьюк сена» (повозка) (1821), «Солсберийский собор» (1823) и «Кукурузное поле» (1826). Каждая из них была шедевром и заслужила похвалу.
В 1824 году он представил «Вьюнок сена» для выставки в Парижском салоне, а в 1825 году «Белая лошадь» была показана в Лилле. Каждая картина получила золотую медаль, а французские критики назвали Констебля мастером. Лондонская Королевская академия, не выдержав, наконец, дала ему полноправное членство (1829).
Эта честь пришла слишком поздно, чтобы много значить для него, поскольку в том же году умерла его жена, от туберкулеза, вероятно, усугубленного лондонской копотью. Констебл продолжал создавать такие впечатляющие пейзажи, как «Ферма Вэлли» и «Мост Ватерлоо», но почти все его поздние работы отражали неизбывную скорбь. Он носил траур до самой своей внезапной смерти.
IV. ТЕРНЕР: 1775–1851
Джозеф Мэллорд Уильям Тернер был так же горд, как и его имя, и никогда не позволял ни враждебному критику, ни разбитой любви нарушить его шествие к неоспоримому мастерству.
Он родился 23 апреля 1775 года, возможно, разделив этот день и месяц с Шекспиром. Его отец был парикмахером, чья лавка в Мейден-Лейн, за Ковент-Гарден, вряд ли подходила для роста художника-пейзажиста. По словам одного из ранних биографов,12 Мейден-лейн представляла собой «тусклое убожество», вымощенное грязью, переполненное шумным транспортом и раздираемое криками торговцев. Напротив парикмахерской находился трактир «Сидровый погребок», чьи посетители пели в пророческой атональности. К этому следует добавить, что сестра Уильяма скоро должна была умереть, а мать сойти с ума. Природа и обстоятельства немного исправили ситуацию, наделив мальчика твердым характером и волей, реалистичным умом и непоколебимой уверенностью в себе, которые, соединившись, на протяжении семидесяти шести лет противостояли кризисам, критикам и микробам.
Его отец увидел в нем признаки таланта, не приспособленного к жизни в Мейден-Лейн. Он отправил Уильяма в возрасте десяти лет жить к дяде и посещать школу в Брентвуде, Мидлсекс. В течение двух лет мальчик создал рисунки, которые его гордый отец развесил в парикмахерской и вокруг нее, а также выставил на продажу. Один из покупателей, священнослужитель, порекомендовал некоторые из них своему другу-академику. Вскоре Уильяма отдали на испытание в Академию; он хорошо справился, в четырнадцать лет его приняли в студенты, а через год разрешили показать акварель на выставке.
В каникулы, в 1789–92 годах, он путешествовал по сельской местности со своим этюдником, заезжая далеко, в Оксфорд, Бристоль, Уэльс; эти его жадные зарисовки земли, солнца и моря до сих пор можно увидеть в Британском музее. В девятнадцать лет он продавал свои рисунки в журналы, в двадцать один начал выставлять свои картины маслом в Академии, в двадцать четыре был избран ассоциированным, а в двадцать семь — действительным членом. Став экономически независимым благодаря продажам, он открыл (1800) просторную студию на Херли-стрит, 64; там же поселился его отец в качестве сопровождающего и делового агента. Эта любовная связь хорошо гармонировала с нежеланием художника жениться. Он не был привлекателен ни физически, ни внешне, и не обладал особым шармом манер. Он был человеком поглощенным. Почти полвека он доминировал в английском искусстве, подавляя конкурентов обилием и блеском своих работ.
Биографы облегчают задачу его понимания, разделяя его на три периода. В первый (1787–1820) он склонялся к историческим сюжетам, но трансформировал их в исследования солнца и моря. В 1799 году он был в числе четырех художников, которые на выставке Академии воспевали разгром Нельсоном наполеоновского флота при Абукире. В 1802 году он совершил свое первое путешествие за границу. Когда пароход приблизился к Кале, волны оказались слишком высокими и сильными, чтобы можно было причалить. Тернеру и некоторым другим пассажирам удалось добраться до берега на гребной лодке. Там он достал свой этюдник и набросал сложную сцену борьбы судна со штормом; год спустя он выставил в Лондоне свое массивное полотно «Пирс Кале», в котором в полной мере проявилась его любовь к темным тучам, сердитому морю и храбрецам. Из Франции он поспешил в Швейцарию, чтобы сделать четыреста рисунков гор, бросающих вызов небу. Его этюдники стали его второй памятью.
Когда он вернулся в Лондон, академические критики жаловались, что он кладет краски слишком густо, бездумно, путано и в комбинациях, нарушающих все здравые прецеденты; что его методы игнорируют нормы, которым учил покойный сэр Джошуа Рейнольдс, — следовать старым мастерам и соблюдать традиционные правила. Тернер чтил память доброго диктатора, но подчинялся велениям собственного характера. Отныне он стал в искусстве самым ярким выразителем бунта романтиков против вековых тем, устаревших правил и подавления эксперимента и воображения обычаями и реальностью. В ответ на критику он выставил в своей мастерской картину «Кораблекрушение» (1804) — безжалостную визуализацию господства природы над человеком. Она получила признание. Годом позже он покорил сердца британцев, прославив победу Нельсона при Трафальгаре. Картина представляла собой путаницу кораблей, стихий и людей, но и битва была такой же. Тем не менее, критики выразили всеобщее недоумение: Тернер был весь в цвете, без линии; даже цвет, казалось, был разбрызган бесформенно, но при этом сам по себе являлся предметом; здания и люди на его полотнах были пятнами неясности, точками, обозначающими ничтожность, как будто художник был одержим беспомощностью человека перед разъяренной природой. Были и приятные исключения, как, например, «Солнце, восходящее сквозь туман» (1807); но в «Ганнибале, переходящем через Альпы» (1812) весь смысл человеческого героизма, казалось, терялся в черно-желтых облаках, клубящихся над корчащимися от страха солдатами. Был ли этот дикий художник врагом рода человеческого?
Тернер продолжал свой путь, орудовал кистью с силой и энергией, видимо, решив смести с земли человека и жизнь, оставив лишь солнце, облака, горы и бушующие моря. Он не был полным мизантропом; он был способен на теплую привязанность и завел тихую дружбу с сэром Томасом Лоуренсом, своей противоположностью в практике и теории. Но он не признавал никакого благородства, кроме гениальности, и не имел особых заблуждений относительно простого человека. Он любил свою работу и уединение, считая, подобно Леонардо, что «если ты совсем один, то будешь самим собой». Он не верил ни в какие сверхъестественные миры. Его богом была природа, и он отдавал ей своеобразное поклонение — не ее мудрости и красоте, как Вордсворт, а ее неумолимости и силе; и он знал, что она поглотит и его, и человека в свое мрачное время. Он не слишком беспокоился о морали. У него была любовница или две, но они держались в рамках приличия. Он сделал несколько обнаженных рисунков эротического характера; они, попав в руки Рёскина, были немедленно уничтожены. Он любил деньги, получал высокие гонорары и оставил после себя целое состояние. Он был необработанным алмазом, солитером.
Средний период его творчества (1820–33) начался с поездки в Италию в поисках солнца. За эти шесть месяцев он сделал пятнадцать сотен рисунков; после возвращения в Англию он превратил некоторые из них в новые эссе по цвету, свету и тени, такие как «Залив Байи» (1823), где даже тени говорят. Снова во Франции (1821) он сделал освещающие акварели Сены. В 1825–26 годах он путешествовал по Бельгии и Голландии и привез домой эскизы, некоторые из которых стали картинами «Кельн» и «Дьепп», хранящимися сейчас в коллекции Фрика в Нью-Йорке. Иногда, в 1830-х годах, он пользовался гостеприимством лорда Эгремонта в Петворте; как обычно, он скрывался со своей работой, но подарил своему хозяину мгновение бессмертия картиной «Озеро на закате».
В последний период (1834–45 гг.) своей плодовитости он все больше и больше отдавался соблазну света; узнаваемые объекты почти исчезли, осталось лишь завороженное изучение цвета, сияния и оттенков. Иногда он позволял объектам играть главную роль, как, например, в картине «Боевой пароход, отбуксированный к последнему причалу» (1839) после многих взрывов в Британии; или гордый локомотив, возвещающий о столетии железных коней, в картине «Дождь, пар и скорость» (1844). Когда в 1834 году сгорели здания парламента, Тернер сидел неподалеку, делая наброски для своей последующей картины этого зрелища. При переходе из Хариджа его корабль столкнулся с безумным ветром и снегом; стареющий художник на четыре часа привязал себя к мачте, чтобы сохранить в памяти детали и ужас этой сцены;13 Позднее он слил все это смятение в ярость белой краски под названием «Метель» (1842). Затем (1843), как последний триумф, он изобразил «Солнце Венеции, уходящее в море».
Последние годы его жизни были омрачены нарастающим осуждением, которое смягчалось хвалебными песнопениями мастера английской прозы. Один критик назвал «Метель» «мыльным раствором и белилами»;14 Другой подвел итог последнему периоду творчества художника как работе «больного глаза и безрассудной руки»; а Панч предложил общее название для любой картины Тернера: «Тайфун, бушующий в симуне над водоворотом Маэлстром, Норвегия, с горящим кораблем, затмением и эффектом лунной радуги».15 После полувекового труда грандиозное и блестящее творение, казалось, было презираемо и отвергнуто безжалостным судом консервативного вкуса.
Затем, в мае 1843 года, Джон Рёскин в возрасте двадцати четырех лет выпустил первый том «Современных художников», настойчивыми и восторженными темами которого были превосходство Уильяма Тернера над всеми другими современными пейзажистами и полная достоверность картин Тернера как отчета о внешнем мире. Тернер не был оскорблен тем, что его превозносят выше Клода Лоррена, который был вдохновением его юности; но, читая дальше, он начал задумываться, не повредит ли ему эта хвалебная речь своей растянутостью и чрезмерностью. Какое-то время так и было; критики хвалили прозу Рёскина, но ставили под сомнение его суждения и советовали придерживаться более взвешенного взгляда. Рёскин не мог сдержаться; он снова и снова, том за томом, возвращался к защите и изложению Тернера, пока не отдал художнику почти треть двух тысяч страниц книги. В конце концов он выиграл свою битву и дожил до того времени, когда его кумир был признан одним из творческих вдохновителей современного искусства.
Тем временем Тернер умер, 19 декабря 1851 года, и был похоронен в соборе Святого Павла. По завещанию он оставил свои творческие останки нации — триста картин, триста акварелей, девятнадцать тысяч рисунков — и оставил свои неизрасходованные доходы, 140 000 фунтов стерлингов, в фонд для нуждающихся художников. (Его оставшиеся в живых родственники добились аннулирования завещания и поделили деньги между собой и своими адвокатами).
Возможно, его величайшим наследием стало живописное открытие света. В том же поколении, которое слышало, как Томас Юнг сформулировал свою волновую теорию света, Тернер распространил по Европе люминесцентные картины и акварели, провозглашающие, что свет — это не только средство, но и объект, и что он заслуживает изображения в своих разнообразных формах, цветах, компонентах и эффектах. Это был импрессионизм до импрессионистов; и, возможно, Мане и Писсарро, посетив Лондон в 1870 году, видели некоторые из впечатляющих иллюминаций Тернера.16 Семь лет спустя Дега, Моне, Писсарро и Ренуар отправили лондонскому арт-дилеру письмо, в котором говорилось, что в своих исследованиях «ускользающих явлений света» они не забывают, что «на этом пути их опередил великий мастер английской школы, прославленный Тернер».1717
ГЛАВА XVIII. Наука в Англии
I. ПУТИ ПРОГРЕССА