Век Наполеона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

I. НОВАЯ КОНСТИТУЦИЯ

12 ноября 1799 года временные консулы — Наполеон, Сьез и Роже Дюко — при поддержке двух комитетов из старых Советов собрались в Люксембургском дворце, чтобы восстановить Францию. У Сьеса и Дюко, как членов поздней Директории, уже были там апартаменты; Наполеон, Жозефина, Эжен, Гортензия и их сотрудники переехали туда 11 ноября.

Победители государственного переворота столкнулись с нацией, находящейся в экономическом, политическом, религиозном и моральном беспорядке. Крестьяне беспокоились, как бы вернувшийся Бурбон не отменил их права собственности. Купцы и промышленники видели угрозу своему процветанию в блокированных портах, запущенных дорогах и разбое на дорогах. Финансисты не решались вкладывать деньги в ценные бумаги правительства, которое уже так часто перевертывалось; теперь, когда ситуация требовала обеспечения законности, общественных работ и помощи бедным, в распоряжении казначейства было всего двенадцать сотен франков. Религия находилась в постоянной оппозиции: из восьми тысяч католических священников во Франции шесть тысяч отказались подписать Гражданскую конституцию духовенства и трудились в тихой или открытой враждебности к государству. Государственное образование, выведенное из-под контроля церкви, лежало в руинах, несмотря на пышные заявления и планы. Семья, главная опора общественного порядка, была поколеблена свободой и распространенностью разводов, внебрачных связей и сыновнего бунта. Общественный дух, который в 1789 году поднялся до редких высот патриотизма и мужества, угасал в народе, уставшем от революций и войн, скептически настроенном к каждому лидеру и цинично относящемся к собственным надеждам. Ситуация требовала не политики, а государственного управления, не неторопливых демократических дебатов в просторных ассамблеях, а (как предвидел и призывал Марат) диктатуры — сочетания больших перспектив, объективного мышления, неустанного труда, проницательного такта и властной воли. Это условие предписывал Наполеон.

На первом заседании Дюко предложил тридцатилетнему генералу занять место председателя. Бонапарт успокоил Сьеса, договорившись, что каждый из троих будет председательствовать по очереди, и предложив Сьесу возглавить разработку новой конституции. Стареющий теоретик удалился в свой кабинет, оставив Наполеона (Ducos complaisant) издавать декреты, призванные обеспечить порядок в администрации, платежеспособность казначейства, терпение фракций и срок доверия со стороны народа, взбудораженного насильственной узурпацией власти.

Одним из первых действий правящего консула стало снятие военной формы и принятие скромного гражданского платья; он должен был стать мастером театра. Он объявил о своем намерении, как только будет создано новое правительство, предложить Англии и Австрии условия умиротворения. Его очевидные амбиции в те первые дни заключались не в том, чтобы заставить Англию капитулировать, а в том, чтобы успокоить и укрепить Францию. В это время он был тем, кого Питт должен был назвать сыном революции — ее продуктом и защитником, консолидатором ее экономических достижений; но он также ясно дал понять, что хотел бы стать концом революции — лекарем ее внутренних раздоров, организатором ее процветания и мира.

Он угодил буржуазии, экономическая поддержка которой была необходима для его власти, приговорив к депортации (17 ноября 1799 года) тридцать восемь человек, считавшихся опасными для общественного спокойствия; это была диктатура с местью, вызвавшая больше ропота, чем аплодисментов; вскоре он изменил указ на ссылку в провинциях.1 Он отменил конфискационный налог в размере от двадцати до тридцати процентов, который Директория взимала со всех доходов, превышающих умеренный уровень. Он отменил закон, по которому видные граждане находились под наблюдением в качестве заложников, чтобы быть оштрафованными или высланными за любые антиправительственные преступления, совершенные в их местности. Он умиротворил католиков Вандеи, пригласив их лидеров на конференцию, предложив им заверения в доброй воле и подписав с ними (24 декабря) перемирие, которое на некоторое время положило конец религиозным войнам. Он приказал вернуть все католические церкви, освященные до 1793 года, для католического богослужения во все дни, кроме декады.2 26 декабря или вскоре после этого он вызволил из ссылки жертв торжествующих революционных фракций: бывших либералов Национального собрания, включая Лафайета; обезвреженных членов Комитета общественной безопасности, таких как Барер; консерваторов, изгнанных в результате государственного переворота 18 Фруктидора, таких как Лазарь Карно, который вернулся к своей работе в военном министерстве. Бонапарт вернул гражданские права благовоспитанным дворянам и мирным родственникам эмигрантов. Он положил конец разжигающим ненависть празднествам, подобным тем, что отмечали казнь Людовика XVI, проскрипцию жирондистов и падение Робеспьера. Он объявил, что собирается править в интересах не какой-то одной части — якобинцев, буржуа или роялистов, — а как представитель всей нации. «Править в интересах партии, — заявил он, — значит рано или поздно попасть в зависимость от нее. Они никогда не заставят меня сделать это. Я национален».3

И так к нему относились все жители Франции — почти все, кроме ревнивых генералов и непоколебимых якобинцев. Уже 13 ноября общественное мнение решительно изменилось в его пользу. «Все предыдущие революции, — писал в тот день прусский посол своему правительству, — внушали недоверие и страх. Эта, напротив, как я сам могу засвидетельствовать, подняла дух каждого и пробудила самые живые надежды».4 17 ноября биржа упала до одиннадцати франков; 20-го она поднялась до четырнадцати; 21-го — до двадцати.5

Когда Сьес представил другим консулам свой план «Конституции VIII года» (1799), они вскоре убедились, что бывший повивальный батька Революции утратил в значительной степени то восхищение Третьим сословием, которое вдохновляло его вызывающий памфлет десятилетней давности. Теперь он был совершенно уверен, что никакая конституция не сможет долго поддерживать государство, если корни обеих конституций лежат в свободном волеизъявлении неосведомленной и эмоциональной толпы. В то время во Франции почти не было средних школ, а пресса была проводником страстной партийности, которая скорее деформировала, чем информировала общественное сознание. Его новая конституция была призвана защитить государство от народного невежества с одной стороны и деспотического правления с другой. Наполовину ему это удалось.

Наполеон пересмотрел предложения Сьеса, но принял большинство из них, поскольку тоже не был настроен на демократию. Он не скрывал своего мнения о том, что народ не приспособлен к принятию разумных решений относительно кандидатов или политики; он слишком поддается личному обаянию, декламационному красноречию, купленным периодическим изданиям или ориентированным на Рим священникам. Сам народ, думал он, признает свою непригодность к решению проблем управления; он будет удовлетворен, если новая конституция в целом будет представлена ему для принятия или отклонения на всеобщем референдуме. Теперь Сьез переформулировал свою политическую философию в основную максиму: «Доверие должно исходить снизу; власть должна исходить сверху».6

Он начал с краткого поклона демократии. Все французы в возрасте двадцати одного года и старше должны были голосовать за десятую часть своего числа, чтобы стать коммунальными нотаблями; те должны были голосовать за десятую часть своего числа, чтобы стать департаментскими нотаблями; те должны были голосовать за десятую часть своего числа, чтобы стать национальными нотаблями. На этом демократия заканчивалась: местные чиновники должны были назначаться, а не избираться общинными нотаблями; департаментские чиновники должны были назначаться департаментскими нотаблями; национальные чиновники — национальными нотаблями. Все назначения должны были производиться центральным правительством.

Он должен был состоять из (1) Государственного совета (Conseil d'État), обычно двадцати пяти человек, назначаемых главой государства и уполномоченных предлагать новые законы (2) Трибуната (Tribunat) из ста трибунов, уполномоченных обсуждать предложенные меры и представлять свои рекомендации (3) Законодательного корпуса (Corps Législatif) из трехсот человек, уполномоченных отклонять или принимать законы, но не обсуждать представленные меры; (4) Сенату, обычно состоящему из восьмидесяти зрелых мужчин, уполномоченному отменять законы, признанные им неконституционными, назначать членов Трибуната и Законодательного собрания, набирать новых членов для себя из числа национальных знатных особ и принимать новых членов, назначенных (5) «великим избирателем».»

Именно такой термин предложил Сьез для главы государства, но Наполеон отверг его и его описание. Он видел в этой должности, как продолжал описывать ее Сьез, простого исполнителя законов, принятых без его участия или согласия, и накрахмаленную фигуру для приема делегаций и дипломатов и председательствования на официальных церемониях. Он не чувствовал в себе таланта к подобным ритуалам; напротив, в его голове роились предложения, которые он был полон решимости как можно скорее превратить в законы для нации, взыскующей порядка, направления и преемственности. «Ваш Великий курфюрст, — сказал он Сьезе, — король-бездельник, и время таких слабых королей прошло. Какой человек с головой и сердцем согласится на такую вялую жизнь ценой шести миллионов франков и квартиры в Тюильри? Что? Выдвигать людей, которые действуют, и не действовать самому? Это недопустимо».7 Он требовал права инициировать законодательство, издавать ордонансы, назначать на должности в центральном правительстве не только национальных знатных особ, но и всех, где он находил желающих. Его программа политической, экономической и социальной реконструкции требовала гарантированного пребывания у власти в течение десяти лет. И он хотел, чтобы его называли не «великим курфюрстом», что напоминало о Пруссии, а «первым консулом», что несло в себе аромат Древнего Рима. Сийес видел, что его конституция скатывается к монархии, но его успокоили председательством в сенате и доходными поместьями. Он и Дюко подали в отставку с поста консулов, и по просьбе Наполеона (12 декабря 1799 года) их сменили Жан-Жак Камбасерес в качестве второго консула и Шарль-Франсуа Лебрен в качестве третьего.

Было бы ошибкой считать этих двух людей просто послушными функционерами. Каждый из них был человеком с несомненными способностями. Камбасерес, который был министром юстиции при Директории, теперь служил юридическим советником Наполеона. Он председательствовал в Сенате и (в отсутствие первого консула) в Государственном совете. Он сыграл ведущую роль в разработке Кодекса Наполеона. Он был немного тщеславен и гордился обедами, которые давал Люсуллан; но его спокойный и вдумчивый нрав часто спасал первого консула от опрометчивых ошибок. Он предупреждал Наполеона, чтобы тот не враждовал с Испанией и избегал России как матрасной могилы. — Лебрен был секретарем Рене де Мопеу, пытаясь предотвратить банкротство Франции Бурбонов; он участвовал в разработке финансового законодательства Национального собрания и Директории; теперь, начав работу с пустой казной, он помогал организовать финансы нового правительства. Наполеон оценил качества этих людей; став императором, он назначил Лебрена архиказначеем, а Камбасереса — архиканцлером, и они остались верны ему до конца.

Несмотря на убежденность в том, что состояние Франции требовало скорейших решений и быстрого проведения политики, Наполеон на первом курсе представил свои предложения Государственному совету, выслушал их нападки и защиту и принял активное участие в обсуждении. Это была новая для него роль; он привык командовать, а не дискутировать, и теперь его мысли часто опережали слова: но он быстро учился и усердно работал в Совете и вне его, анализируя проблемы и находя решения. Пока он был лишь «ситоином-консулом» и позволял себе перечить.8 Руководители Совета — Порталис, Родерер, Тибодо — были людьми высокого уровня, не терпевшими диктата; их мемуары изобилуют отзывами о готовности консула к работе. Послушайте Родерера:

Пунктуален на каждой встрече, затягивает сеанс на пять-шесть часов… постоянно возвращаясь к вопросу: «Это справедливо? Полезно ли это?»… подвергая каждый вопрос точному и тщательному анализу, получая информацию об ушедшей юриспруденции, законах Людовика XIV и Фридриха Великого….. Никогда Совет не расходился без того, чтобы его члены не узнали больше, чем накануне, — если не благодаря знаниям, полученным от него, то хотя бы благодаря исследованиям, которые он заставлял их проводить….. Что характеризует его прежде всего… [так это] сила, гибкость и постоянство его внимания. Я никогда не видел его усталым. Я никогда не находил его ум лишенным вдохновения, даже когда он изнемогал телом….. Никогда еще человек не посвящал себя работе более полно и не уделял больше времени тому, что он должен был делать».9

В те времена Наполеона можно было любить.

Помимо разработки законодательства для управления Францией, он занялся еще более сложной задачей — администрацией. Он разделил работу между восемью министерствами и выбрал в качестве их глав самых способных людей, которых смог найти, независимо от их партии или прошлого; некоторые из них были якобинцами, некоторые жирондистами, некоторые роялистами. В одном или двух случаях он позволил личным симпатиям взять верх над практическими суждениями; так, он назначил Лапласа министром внутренних дел, но вскоре обнаружил, что великий математик-астроном привнес «дух бесконечно малых в управление»;10 Он перевел его в Сенат, а министерство передал брату Люсьену.

Основной и почти безвыходной задачей Министерства внутренних дел было восстановление платежеспособности и жизнеспособности коммун или муниципалитетов как ячеек, составляющих основу политического тела. Наполеон высказался по поводу их состояния в письме к Люсьену от 25 декабря 1799 года:

С 1790 года 36 000 местных органов власти были похожи на 36 000 девочек-сирот. Наследницы старых феодальных прав, они [коммуны] были заброшены или обмануты… муниципальными попечителями Конвента или Директории. Новый набор мэров, асессоров или муниципальных советников обычно означал не что иное, как новую форму грабежа: они крали дорогу, крали тропинку, крали лес, грабили церковь и присваивали имущество коммуны….. Если бы эта система просуществовала еще десять лет, что стало бы с местными органами власти? Они не унаследуют ничего, кроме долгов, и станут такими банкротами, что будут просить милостыню у жителей.11

Это был Наполеон в литературном настроении и поэтому немного преувеличен. Если бы это было правдой, то можно было бы предположить, что коммунам следует позволить выбирать своих чиновников, как в Париже. Но Наполеону не нравилось то, что получилось в Париже. Что касается меньших коммун, то «Революция, — по мнению ее последнего историка, — обнаружила лишь несколько достаточно образованных и культурных сельских жителей, обладающих чувством честности и общественного интереса»;12 И слишком часто такие избранные местными жителями правители, как и присланные из Парижа, оказывались некомпетентными, коррумпированными или и теми и другими. Поэтому Наполеон остался глух к призывам к общинному самоуправлению. Возвращаясь к римской консульской системе или к интендантам поздних Бурбонов, он предпочитал назначать или поручать Министерству внутренних дел назначать в каждый департамент правящего префекта, в каждый округ — субпрефекта, а в каждую коммуну — мэра; каждый назначенец должен был отвечать перед своим начальником, а в конечном счете — перед центральным правительством. «Все назначенные таким образом префекты «были людьми с большим опытом, и большинство были очень способными».13 В любом случае они передали Наполеону далеко идущие бразды правления.

Государственная служба — совокупность административных органов — в наполеоновской Франции была наименее демократичной и наиболее эффективной из всех известных истории, за исключением, возможно, Древнего Рима. Народ сопротивлялся этой системе, но она оказалась надежным корректором его алчного индивидуализма; восстановленные Бурбоны и последующие французские республики сохранили ее, и она обеспечила стране скрытую и основную преемственность в течение столетия политических и культурных потрясений. «Франция живет сегодня, — писал Вандаль в 1903 году, — в административных рамках и по гражданским законам, которые завещал ей Наполеон».

Более насущной проблемой было восстановление казначейства. По рекомендации консула Лебрена Наполеон предложил министерство финансов Мартину-Мишелю Годену, который отказался от этого поста при Директории и приобрел репутацию способного и честного человека. Его приход в министерство гарантировал новому правительству поддержку со стороны финансовых кругов. На помощь государству пришли значительные займы: один банкир предоставил 500 000 франков в золоте и не потребовал никаких процентов. Вскоре в казначействе было двенадцать миллионов франков, из которых можно было оплатить текущие расходы и (что всегда было первой заботой Наполеона) накормить и содержать армию, плохо одетую и давно не получавшую жалованья. Годен сразу же передал от местных чиновников центральному правительству полномочия по начислению и сбору налогов; местная коррупция в этих процессах была печально известна. 13 февраля 1800 года Годен объединил различные финансовые учреждения в единый Банк Франции, финансируемый за счет продажи акций и наделенный правом выпускать бумажную валюту; вскоре благодаря тщательному управлению банком его банкноты стали столь же популярны и надежны, как и наличные деньги. Это само по себе было революцией. Банк не был государственным учреждением, он оставался в частных руках, но его поддерживали и частично контролировали правительственные доходы, размещенные в нем, а в министерство финансов был включен министр казначейства Барбе-Марбуа для охраны и управления государственными средствами в банке.

Самой неприятной частью управления было предотвращение, раскрытие и наказание преступлений, а также защита правительственных чиновников от убийств. Жозеф Фуше как раз подходил для этой работы; у него был богатый опыт борьбы со многими формами коварства, и, будучи рецидивистом, за которого мстили роялисты, он мог рассчитывать на защиту Наполеона как на сильнейший барьер против реставрации Бурбонов. В то время как Годен потворствовал банкирам, Фуше поддерживал якобинцев, надеясь, что первый консул будет настоящим сыном Революции, защищая простонародье от аристократии и духовенства, а Францию — от реакционных сил. Наполеон не доверял Фуше и боялся его, и содержал отдельную группу шпионов, в обязанности которых входило следить за министром полиции; но он долго не мог найти ему замену. Он сделал это осторожно в 1802 году, восстановил его в 1804 году и оставил на посту до 1810 года. Он ценил умеренность Фуше в просьбах о финансировании и подмигивал хитрому министру, который частично финансировал свои силы за счет конфискаций из игорных казино и взносов из борделей.14 Отдельная жандармерия следила за улицами, магазинами, офисами и домами и, предположительно, участвовала в доходах своих подопечных.

Защите личности — даже преступника — от полиции, закона и государства во Франции уделялось не так много внимания, как в Англии того времени, но часть его обеспечивалась эффективной судебной системой, относительно свободной от связи судебных решений с подарками. Поручая эту отрасль управления юристу Андре-Жозефу Абрималю, Наполеон сказал: «Гражданин, я вас не знаю, но мне сказали, что вы самый честный человек в магистратуре, и поэтому я назначаю вас министром юстиции».15 Вскоре Франция была покрыта обилием и разнообразием судов, с большими и малыми присяжными, мировыми судьями, судебными исполнителями, прокурорами, истцами, нотариусами, адвокатами…

Защита государства от других государств была возложена на военное министерство под командованием генерала Луи-Александра Бертье, морское министерство под командованием Дени Декреса и министерство иностранных дел под руководством несокрушимого Талейрана. Ему было уже сорок пять лет, и он имел репутацию человека с отточенными манерами, интеллектуальной проницательностью и моральной испорченностью. В последний раз мы видели его (14 июля 1790 года) во время служения Святой мессы на празднике в Шам-де-Марс; вскоре после этого он написал своему последнему приобретению, Аделаиде де Фийоль, графине де Флао: «Надеюсь, вы чувствуете, к какому божеству я вчера обратил свои молитвы и клятву верности. Только Вы — Высшее Существо, перед которым я преклоняюсь и всегда буду преклоняться».16 У него был сын от графини, но он тихо присутствовал на ее свадьбе в качестве невидимого дарителя невесты.17 Его страсть к женской красоте, естественно, сопровождалась аппетитом к франкам, на которые жила красота. Поскольку он отвергал христианскую этику, равно как и католическую теологию, он приспособил свое красноречие к корыстным целям и заработал красивый букет от Карно:

Талейран принес с собой все пороки старого режима, не сумев приобрести ни одной из добродетелей нового. У него нет твердых принципов; он меняет их, как меняет белье, и берет их в зависимости от ветра дня — философ, когда философия в моде; республиканец сейчас, потому что это необходимо, чтобы стать кем-то; завтра он заявит об абсолютной монархии, если ему удастся что-то из этого сделать. Он мне не нужен ни за какие деньги.

Мирабо согласился: «За деньги Талейран продал бы душу, и он был бы прав, ведь он менял бы грязь на золото».18

Однако извилинам Талейрана был положен предел. Когда толпа изгнала короля и королеву из Тюильри и установила пролетарскую диктатуру, он не стал делать реверансов новым хозяевам, а отправился на корабле в Англию (17 сентября 1792 года). Там его ждал неоднозначный прием: теплый от Джозефа Пристли и Джереми Бентама, Джорджа Каннинга и Чарльза Джеймса Фокса;19 прохладный — со стороны аристократов, помнивших о его участии в революции. В марте 1794 года у англичан закончился срок терпимости, и Талейрану было приказано покинуть страну в течение двадцати четырех часов. Он отплыл в Соединенные Штаты, безбедно жил там на доходы от своей собственности и инвестиций, вернулся во Францию (август 1796 года) и стал министром иностранных дел (июль 1797 года) при Директории. На этом посту он пополнил свое состояние различными способами, так что смог разместить три миллиона франков в британских и немецких банках. Предвидя падение Директории, он подал в отставку (20 июля 1799 года) и спокойно ждал, когда Наполеон вновь призовет его к власти. Консул не заставил себя долго ждать: 22 ноября 1799 года Талейран вновь стал министром внешних сношений.

Бонапарт нашел в нем ценного посредника между начинающим правителем и разлагающимися королями. Во время всех революций Талейран сохранил платье, манеры, речь и ум старой аристократии: легкую грацию (несмотря на искривленную ногу), невозмутимое самообладание, тонкое остроумие человека, который знал, что в случае необходимости может убить эпиграммой. Он был тружеником, проницательным дипломатом, умевшим с учтивым изяществом перефразировать стремительную прямоту своего неприкрытого хозяина. Он придерживался принципа «никогда не спешить» при принятии решения20- хороший девиз для хромого человека; в нескольких случаях его задержки с отправкой депеш позволили Наполеону отступить от опасных абсолютов.

Он хотел, под каким бы знаменем ни выступал, жить роскошно, соблазнять не спеша и собирать сливы с любого дерева. Когда консул спросил его, как ему удалось сколотить такое огромное состояние, он обезоруживающе ответил: «Я купил акции семнадцатого брюмера и продал их три дня спустя».21 Это было только начало; в течение четырнадцати месяцев после вступления в должность он добавил еще пятнадцать миллионов франков. Он играл на рынке, зная «изнутри», и собирал «лакомые кусочки» от иностранных держав, которые преувеличивали его влияние на политику Наполеона. К концу консульства его состояние оценивалось в сорок миллионов франков.22 Наполеон считал его отвратительным и незаменимым. Вторя Мирабо, он назвал изящного калеку «merde в шелковом чулке».23 используя термин, который во французском языке имеет меньше запаха, чем его англосаксонский эквивалент. Сам Наполеон был выше взяточничества, приобретя французскую казну и Францию.