Возможно, это зло смягчалось благодаря все более широким возможностям раннего брака. Священник был не нужен; после 20 сентября 1792 года законным был только гражданский брак, а для этого требовалось лишь взаимное обещание, подписанное в гражданском органе. В низших классах было много случаев, когда пара жила вместе, не будучи замужем и не подвергаясь опасности. Ублюдков было много; в 1796 году во Франции было зарегистрировано 44 000 подкидышей.27 В период с 1789 по 1839 год двадцать четыре процента всех невест в типичном городе Мёлан были беременны, когда шли к алтарю.28 Как и в Древнем Режиме, супружеская измена часто допускалась; состоятельные мужчины, скорее всего, имели любовниц, и в соответствии с Директорией они выставлялись напоказ так же открыто, как и жены. Развод был узаконен декретом от 20 сентября 1792 года; в дальнейшем его можно было получить по взаимному согласию перед муниципальным чиновником.
Отцовский авторитет ослабевал благодаря умеренному росту юридических прав женщин, и еще больше — благодаря самоутверждению эмансипированной молодежи. Анна Пламптр, путешествовавшая по Франции в 1802 году, рассказывала, как садовник сказал ей:
«Во времена революции мы не смели ругать своих детей за их проступки. Те, кто называл себя патриотами, считали, что исправление детей противоречит основополагающим принципам свободы. Это делало их настолько непокорными, что очень часто, когда родитель осмеливался отругать своего ребенка, тот говорил ему, чтобы он не лез не в свое дело, добавляя: «Мы свободны и равны; Республика — наш единственный отец, и никакой другой»… Потребуется много лет, чтобы вернуть их к умению думать».29
Порнографическая литература была в изобилии и (по словам одной из современных газет) являлась любимым чтением молодежи.30 Некоторые ранее радикально настроенные родители к 1795 году (как и в 1871 году) стали отдавать своих сыновей в школы под руководством священников в надежде спасти их от всеобщего расшатывания нравов и морали.31 Некоторое время казалось, что семья должна стать жертвой Французской революции, но восстановление дисциплины при Наполеоне помогло ей восстановиться, пока промышленная революция не обрушилась на нее с более постепенной, но более устойчивой и фундаментальной силой.
Женщины занимали высокое место в Старом режиме благодаря изяществу и утонченности их манер, а также развитию их ума; но эти события в основном касались аристократии и высших слоев среднего класса. Однако к 1789 году женщины из простонародья заметно включились в политику; они едва не совершили Революцию, пройдя маршем к Версалю и вернув короля и королеву в Париж в качестве пленников коммуны, пылающей своей вновь обретенной силой.*В июле 1790 года Кондорсе опубликовал статью «О допущении женщин к правам государства». В декабре некая мадам Алдерс предприняла попытку создать клубы, посвященные освобождению женщин.32 Женщины заявляли о себе в галереях Собраний, но попытки организовать их для продвижения своих политических прав были потеряны в волнении войны, ярости Террора и консервативной реакции после Термидора. Некоторые успехи были достигнуты: жена, как и муж, могла подать на развод, а для вступления в брак несовершеннолетних детей требовалось согласие матери и отца33.33 При Директории женщины, хотя и без права голоса, стали открытой силой в политике, продвигая министров и генералов и с гордостью демонстрируя свою новую свободу в манерах, нравах и одежде. Наполеон, которому было двадцать шесть лет, описал их в 1795 году:
Женщины повсюду — на спектаклях, на публичных прогулках, в библиотеках. Вы видите очень красивых женщин в кабинете ученого. Только здесь [в Париже], из всех мест на земле, женщины заслуживают такого влияния, и действительно, мужчины без ума от них, не думают ни о чем другом и живут только благодаря и ради них. Женщина, чтобы узнать, что ей причитается и какой властью она обладает, должна прожить в Париже шесть месяцев».34
III. РУКОВОДСТВО
Как и почти все остальное, манеры ощутили колебание маятника, который то восставал, то возвращался. Когда аристократия бежала перед нисходящей бурей, они уносили с собой свои титулы, учтивое обращение, благоухающий язык, цветистые подписи, уверенную непринужденность и неторопливую грацию. Вскоре салонная учтивость, танцевальный этикет и дикция Академии стали стигматами аристократии, которые могли повлечь за собой заключение в тюрьму для их практиков, как подозрительных допотопных людей, спасшихся от потопа.35 К концу 1792 года все французы во Франции стали citoyens, а все француженки — citoyennes, в условиях тщательного равенства; никто не был Monsieured или Madamed; а придворный vous единственного обращения был заменен tu и toi дома и улицы. Тем не менее, уже в 1795 году это обращение вышло из моды, vous снова вошло в моду, месье и мадам вытеснили Citoyen и Citoyenne.36 При Наполеоне титулы появились вновь; к 1810 году их стало больше, чем когда-либо прежде.
Одежда менялась медленнее. Зажиточные мужчины уже давно приняли, а теперь отказывались отказываться от некогда благородной амуниции: треугольной шляпы с высоким воротом, шелковой рубашки, галстука-бабочки, цветного и расшитого жилета, пальто до колена, бриджей, заканчивающихся на разных уровнях ниже колен, шелковых чулок и туфель с пряжками на квадратных ногах. В 1793 году Комитет общественной безопасности попытался «изменить нынешний национальный костюм, чтобы он соответствовал республиканским привычкам и характеру Революции»;37 Но только низшие слои среднего класса приняли длинные брюки рабочих и торговцев. Сам Робеспьер продолжал одеваться как лорд, и ничто не превосходило по великолепию официальные костюмы директоров, которые носил Баррас. Только в 1830 году панталоны одержали победу над бриджами до колен (кюлотами). Только санкюлоты носили красный чепец революции и карманьолу.*
На женскую одежду повлияло убеждение революции в том, что она идет по стопам республиканского Рима и периклеанской Греции. Жак-Луи Давид, доминировавший во французском искусстве с 1789 по 1815 год, брал для своих ранних сюжетов классических героев и одевал их в классическом стиле. Так и парижские модницы после падения пуританского режима Робеспьера отказались от петитов и сорочек, приняв в качестве основной одежды простое струящееся платье, достаточно прозрачное, чтобы обнажить большинство мягких контуров, которые очаровывали никогда не пресыщенного мужчину. Линия талии была необычайно высокой, поддерживая грудь; вырез был достаточно низким, чтобы предложить обширный образец; а рукава были достаточно короткими, чтобы продемонстрировать соблазнительные руки. На смену шляпкам пришли бандо, а туфли на высоком каблуке — туфли без каблука. Врачи констатировали смерть нарядно одетых женщин, которые в театре или на променаде подвергались воздействию быстро падающей температуры парижских вечеров.38 Тем временем Incroyables и Merveilleuses — невероятные мужчины и чудесные женщины — пытались привлечь к себе внимание экстравагантными нарядами. Одна группа женщин, появившаяся в мужском наряде в Совете Парижской коммуны в 1792 году, получила мягкий выговор от Шометта, генерального прокурора: «Вы, опрометчивые женщины, которые хотят быть мужчинами, разве вы не довольны своей участью? Чего вы еще хотите? Вы господствуете над нашими чувствами; законодатель и судья у ваших ног, ваш деспотизм — единственный, с которым не может бороться наша сила, потому что это деспотизм любви, а следовательно, дело природы. Во имя этой самой природы оставайтесь такими, какими вас задумала природа».39
Однако женщины были уверены, что могут улучшить природу. В объявлении в Moniteur за 15 августа 1792 года мадам Брокен сообщила, что у нее еще не закончился «знаменитый порошок для окрашивания рыжих или белых волос в каштановый или черный цвет за одно применение».40 При необходимости на неудовлетворительные волосы надевали парик, который во многих случаях делали из отрезанных локонов гильотинированных девушек.41 В 1796 году для мужчин из высших и средних слоев было вполне обычным делом носить волосы длинными и заплетенными в косу.42
В течение первых двух лет Революции 800-тысячное население Парижа жило своей обычной жизнью, обращая лишь случайное внимание на то, что происходило в Собрании или тюрьмах. Для высших классов жизнь была достаточно приятной: семьи продолжали обмениваться визитами и ужинами, посещать танцы, вечеринки, концерты и спектакли. Даже в жестокий период между сентябрьской резней 1792 года и падением Робеспьера в июле 1794 года, когда в Париже было казнено 2800 человек, жизнь почти всех оставшихся в живых проходила в привычном кругу работы и игр, сексуальных устремлений и родительской любви. Себастьен Мерсье сообщал в 1794 году:
Иностранцы, читающие наши газеты, представляют нас всех в крови, в лохмотьях, ведущих жалкий образ жизни. Судите, как они удивятся, когда дойдут до великолепной аллеи Елисейских полей, по обе стороны которой стоят элегантные фаэтоны и очаровательные, прекрасные женщины; а потом… эта волшебная перспектива, открывающаяся над Тюильри, и… эти великолепные сады, теперь более пышные и ухоженные, чем когда-либо!43
Были игры — в мяч, теннис, верховая езда, скачки, атлетические состязания… Были парки развлечений, такие как сад Тиволи, где, как и в двенадцать тысяч других в приятный день, можно было погадать, купить в бутиках разные мелочи, посмотреть фейерверки, канатоходцев или подъем на воздушном шаре, послушать концерты или посадить своих малышей на карусель для игры в jeu de bagues (ловлю колец). Вы можете посидеть в кафе под открытым небом, или под павильоном кафе де Фуа, или в кафе высокого класса, например, «Тортони» или «Фраскати», или последовать за туристами в ночные заведения, такие как «Каво», «Соваж» или «Авеугль» (где развлекались слепые музыканты). Вы можете пойти в клуб, чтобы почитать, поболтать или послушать политические дебаты. Вы могли посетить один из сложных и красочных фестивалей, организованных государством и украшенных знаменитыми художниками, такими как Давид. Если вы хотели попробовать новый танец — вальс, только что привезенный из Германии, — вы могли найти партнера в одном из трехсот общественных бальных залов Парижа Директории.44
Теперь (1795 г.), в годы затишья революции, некоторым эмигрантам разрешили вернуться; скрытые дворяне отважились покинуть свои защитные логова, а буржуазия демонстрировала свое богатство в дорогих домах и мебели, в украшенных драгоценностями женщинах и пышных развлечениях. Жители Парижа выходили из своих квартир и домиков, чтобы насладиться солнцем или вечерним воздухом в садах Тюильри, Люксембурга или на Елисейских полях. Женщины расцветали в своих безрассудно очаровательных нарядах, в своих живописных веерах, которые говорили больше, чем слова, в туфлях изящной формы, которые делали скрытые ноги соблазнительными. «Общество возродилось.
Но сотня или около того семей, которые теперь составляли его, не были родовитыми дворянами и всемирно известными философами, которые блистали в салонах до революции; в основном это были нувориши, нажившие состояние за счет церковной недвижимости, армейских контрактов, меркантильных монополий, финансовой ловкости или политических друзей. Некоторые разрозненные люди, оставшиеся со времен Бурбонов, приходили в дома госпожи де Жанлис или вдов Кондорсе и Гельвеция; но большинство салонов, открывшихся после смерти Робеспьера (за исключением круга госпожи де Сталь), не обладали талантом к блестящей беседе и не имели той легкости, которая в прежние времена возникала благодаря долгой обеспеченности земельными богатствами. Лучшим салоном теперь был тот, что собирался в уютных комнатах директора Барраса в Люксембургском дворце или в его замке Гросбуа; и его привлекали не философские изыскания, а красота и улыбки мадам Талльен и Жозефины де Бо. Тальен и Жозефины де Богарне.
Жозефина еще не была Бонапартом, а мадам Талльен уже не была женой Талльена. Выйдя за него замуж 26 декабря 1794 года и прославившись на некоторое время как «Нотр-Дам де Термидор», она вскоре покинула угасающего Террориста и стала любовницей Барраса. Некоторые журналисты осуждали ее нравы, но большинство из них отвечали ей улыбками, ведь в ее красоте не было ничего надменного, и она была известна своей добротой как к женщинам, так и к мужчинам. Позднее герцогиня д'Абрантес описывала ее как «Венеру Капитолийскую, но еще более прекрасную, чем работа Фидия; ибо в ней вы видели то же совершенство черт, ту же симметрию рук, кистей и ступней, и все это оживлялось благожелательным выражением лица».45*Одним из достоинств Барраса было то, что он был щедр к ней и к Жозефине, ценил их красоту не только в сексуальном смысле, делился ею на своих приемах с сотнями потенциальных соперников и благословил Наполеона на пленение Жозефины.
IV. МУЗЫКА И ДРАМА
Все виды музыки процветали. За монету можно было получить бис от уличного певца, или присоединиться к толпе и напугать буржуа «Карманьолой» или «Ча ира», или потрясти границы «Марсельезой», для которой Руже де Лисль написал все, кроме названия. В Концерте Фейдо можно было полюбоваться Домиником Гаратом, Карузо своего времени, чей голос мог вызывать трепет в сердцах и стропилах и славился на всю Европу своим диапазоном. Во время террора 1793 года Конвент открыл Национальный институт музыки, а два года спустя преобразовал его в Консерваторию музыки, выделив 240 000 ливров в год на бесплатное обучение шестисот студентов. В ночь, когда Робеспьер был застрелен, парижанин мог услышать «Армиду» в Опере или «Поля и Виржинию» в Опере-Комик.46
Во время революции опера процветала. В 1794 году Жан-Франсуа Лесюэр (1760–1837) не только положил на музыку идиллию Бернардена де Сен-Пьера, но и добился успеха в том же году, поставив «Телемак» Фенелона; он взбудоражил всю Францию шумом и ужасом «Каверны», получившей семьсот представлений; он продолжал работать во времена правления Наполеона и прожил достаточно долго, чтобы научить Берлиоза и Гуно. За гораздо более короткую жизнь Этьен Мегюль (1763–1817) написал более сорока опер для Оперы Комик, а его массивные хоралы — «Гимн разуму» (1793) и «Напев отступления» (1794) — сделали его музыкальным кумиром Революции.*
Величайшим музыкантом Франции времен революции была Мария Луиджи Карло Сальваторе Керубини. Он родился во Флоренции в 1760 году: «Я начал учиться музыке в шесть лет, а композиции — в девять».48 К шестнадцати годам он написал три мессы, Магнификат, Те Деум, ораторию и три кантаты. В 1777 году Леопольд, благосклонный великий герцог Тосканский, выделил ему пособие для обучения у Джузеппе Сарти в Болонье; за четыре года Керубини стал мастером контрапунктической композиции. В 1784 году его пригласили в Лондон, но дела его шли неважно, и в 1786 году он переехал в Париж, который, за исключением коротких промежутков времени, оставался его домом до самой смерти в 1842 году. В своей первой опере, «Димофон» (1788), он отказался от легкомысленного неаполитанского стиля, в котором сюжет и оркестр были подчинены ариям, и вслед за Глюком перешел к «большой опере», в которой арии отводилось место развитию темы, а также хоровой и оркестровой музыке. Наибольшего успеха в Париже времен революции добились «Лодойска» (1791) и «Медея» (1797). С еще более знаменитой оперы «Два дня» (1800) он начал беспокойную карьеру при Наполеоне. Мы можем вновь встретиться с ним под этой падающей звездой.
В революционном Париже было более тридцати театров, и почти все они были переполнены ночь за ночью, даже во время Террора. Актеры были освобождены революцией от ограничений, давно наложенных на них церковью; они могли улыбаться отлучению от церкви и исключению их трупов с христианских кладбищ. Но в 1790–95 годах они подверглись более жесткой цензуре: Конвент потребовал, чтобы ни одна комедия не содержала аристократических героев или чувств; театр стал инструментом правительственной пропаганды. Комедия опустилась на низкий уровень, а новые трагедии следовали как революционной линии, так и классическим единствам.
Как обычно, ведущие актеры были более известны, чем государственные деятели, а некоторые, как Франсуа-Жозеф Тальма, были гораздо более любимы. Его отец был камердинером, который стал дантистом, уехал в Лондон, преуспел и отправил сына во Францию для получения образования. После окончания учебы Франсуа вернулся и стал помощником отца. Он выучил английский язык, читал Шекспира, видел его выступления и присоединился к труппе французских актеров, игравших в Англии. Вернувшись во Францию, он был принят в Комеди-Франсез и дебютировал в 1787 году в роли Сеида в «Магомете» Вольтера. Его хорошо сложенная фигура, классически точеные черты лица, густые черные волосы и блестящие черные глаза помогли ему продвинуться, но его поддержка революции оттолкнула от него большую часть труппы, которая была обязана своим существованием благосклонности короля.
В 1785 году Тальма увидел картину Давида «Клятва Горациев»; его поразила не только ее драматическая сила, но и тщательная верность античной одежде. Он решил привнести ту же достоверность в костюмы для своих сценических выступлений. Он поразил своих коллег, когда появился в тунике и сандалиях, с голыми руками и ногами, чтобы сыграть Прокула в «Бруте» Вольтера.
Он подружился с Давидом и перенял часть его революционного пыла. Когда он играл «Карла IX» Мари-Жозефа де Шенье (4 ноября 1789 года), он вложил такую страсть в антимонархические пассажи, в которых молодой король изображался приказывающим устроить резню в канун Святого Варфоломея, что шокировал большую часть своей аудитории и многих своих товарищей, которые все еще чувствовали некоторую лояльность к Людовику XVI. По мере того как разгоралась революция, конфликт между «красными» и «черными» в труппе и среди зрителей стал настолько ожесточенным, доходя до дуэлей, что Тальма, мадам Вестрис (ведущая трагик) и другие актеры отделились от привилегированной Комедии-Франсез и основали собственную труппу в Театре Французской республики возле Пале-Рояля. Там Тальма совершенствовал свое искусство, изучая историю, характер и одежду каждого человека и эпохи в своем репертуаре. Он практиковал контроль над чертами лица, чтобы сопровождать каждое изменение чувства или мысли; он уменьшил декламационный тон своих речей и театральное выражение эмоций; в конце концов он стал признанным мастером своего искусства.
В 1793 году старая труппа, переименованная в Театр нации, поставила пьесу L'Ami des lois, насыщенную сатирой и насмешками над лидерами революции. В ночь с 3 на 4 сентября вся труппа была арестована. Труппа Тальма приняла жесткую цензуру: пьесы Расина были запрещены, комедии Мольера подверглись сокращениям и переделкам, аристократические титулы — даже месье и мадам — были исключены из разрешенных пьес, и подобная чистка требовалась во всех театрах Франции.49
После падения Робеспьера арестованные актеры были освобождены. 31 мая 1799 года, когда революция подошла к концу, старая и новая труппы объединились в Комедию-Франсез и заняли свое место в театре Франсе в Пале-Рояль, где живут и процветают по сей день.
V. АРТИСТЫ
На искусство в революционной Франции повлияли три внешних события: низложение и эмиграция аристократии, раскопки древних останков в Геркулануме и Помпеях (1738 и далее) и изнасилование итальянского искусства Наполеоном. Эмиграция вывезла из Франции большую часть класса, обладавшего достаточным количеством денег и вкусом, чтобы покупать произведения искусства; иногда художник, как, например, мадам Виже-Лебрен, следовал за эмигрантами. Фрагонар, хотя и был полностью зависим от кошельков досужего класса, поддержал Революцию и едва не умер с голоду. Другие художники поддержали ее, потому что помнили, как дворяне относились к ним как к слугам и наемным работникам, как Академия изящных искусств разрешала выставлять в своих салонах только своих членов. В 1791 году Законодательное собрание открыло Академу для участия в конкурсе любого квалифицированного художника, французского или иностранного. Конвент полностью упразднил Академию как аристократическое учреждение; в 1795 году Директория заменила ее новой Академией изящных искусств и предоставила ей штаб-квартиру в Лувре. В 1792 году он был превращен в общественный музей; там французским художникам разрешалось изучать и копировать работы Рафаэля, Джорджоне, Корреджо, Леонардо, Веронезе… даже лошадей Святого Марка; никогда еще украденные вещи не использовались так похвально. В 1793 году Конвент возобновил государственную поддержку Римской премии и Французской академии в Риме. Постепенно растущий средний класс заменил дворянство в качестве покупателей произведений искусства; Салон 1795 года был переполнен зрителями, потрясенными 535 картинами. Цены на искусство росли.
Как ни странно, революция не принесла никаких радикальных изменений в искусстве. Напротив, вдохновение, которое дали неоклассицизму раскопки античной скульптуры и архитектуры под Неаполем, а также труды Винкельмана (1755 и далее) и Лессинга (1766), стимулировали возрождение классического стиля со всеми его аристократическими коннотациями, и эта реакция оказалась достаточно сильной, чтобы противостоять романтическим и демократическим влияниям революции. Художники этой эпохи выравнивания (Прюдон с ним не согласен) теоретически и практически приняли все классические и дворянские нормы порядка, дисциплины, формы, интеллекта, разума и логики как защиту от эмоций, страстей, энтузиазма, свободы, беспорядка и сантиментов. Французское искусство при Людовике XIV соблюдало эти старые правила Квинтилиана и Витрувия, Корнеля и Буало; но при Людовике XV и Людовике XVI оно расслабилось в барокко и резвилось в рококо. Когда Руссо защищал чувства, а Дидро отстаивал их, казалось, что наступил век романтизма. Он наступил в политике и литературе, но не в искусстве.