В 1774 году Жозеф-Мари Вьен, взволнованный сообщениями о раскопках в Геркулануме и Помпеях, отправился в Италию, взяв с собой своего ученика Жака-Луи Давида. Молодой человек, настроенный на революцию, поклялся, что его никогда не соблазнит консервативное, аристократическое искусство классической древности.50 Но в нем было что-то мастерское, откликающееся на величие формы, логику построения, силу и чистоту линий в искусстве Греции и Рима. Какое-то время он сопротивлялся его мужскому посылу, но постепенно поддался ему и привез его с собой в Париж. Оно гармонировало с отвергнутым революцией христианством и идеализацией Римской республики, Катоса и Сципиона; оно даже соответствовало греческим платьям мадам Тальен. Теперь, казалось, настало время отбросить небесные устремления готики, юношеские сюрпризы барокко, задорные оборки рококо, розовощеких обнаженных Буше, прыгающие подъюбники Фрагонара. Теперь классическая линия и логика, холодный рассудок, аристократическая сдержанность и стоическая форма должны стать целями и принципами искусства красочной, эмоциональной, демократической, романтической, революционной Франции.
Давид, которому предстояло доминировать во французском искусстве в эпоху Революции и Империи, родился в Париже в 1748 году в благополучной буржуазной семье, которая всегда держала его в стороне от нужды. В шестнадцать лет он поступил в Академию изящных искусств, учился у Вьена, дважды пытался получить Римскую премию, дважды провалился, заперся и пытался умереть с голоду. Соседний поэт не заметил его, искал его, нашел и вернул к еде. Давид снова участвовал в конкурсе в 1774 году и победил с картиной в стиле рококо «Антиох, умирающий от любви Стратониче». В Риме он увлекся Рафаэлем, но затем отбросил его как слишком женственно мягкого по настроению и линиям; он нашел более сильную подпитку в Леонардо, а величественный контроль мысли и формы — в Пуссене. От мадонн эпохи Возрождения он перешел к античным героям философии, мифов и войн, а в столице христианства избавился от своей христианской веры.
Он вернулся в Париж в 1780 году, взял богатую жену и представил в салонах Академии ряд классических сюжетов — Белисария, Андромаху и несколько портретов. В 1784 году он отправился в Рим, чтобы написать на римском фоне картину, заказанную Людовиком XVI, — «Клятва Горациев». Когда он выставил ее в Риме, старый итальянский художник Помпео Батони сказал ему: «Tu ed to soli, siamo pittori; pel rimanente si puo gettarlo nel fiume» (Только ты и я — художники; что касается остальных, они могут прыгнуть в реку).51 Вернувшись в Париж, он представил свою работу под названием Le Serment des Horaces на Салон 1785 года. Здесь, в легендарной истории Ливия,52 Давид нашел дух патриотизма, который был настоящей религией Древнего Рима: три брата из рода Горациев дают клятву решить войну между Римом и Альба-Лонгой (VII век до н. э.) смертельным поединком с тремя братьями из клана Куриациев. Давид изобразил, как Горации дают клятву и получают от отца мечи, а их сестры скорбят; одна из них была обручена с одним из Куриациев. Французы, знавшие эту историю по «Горацию» Корнеля, уловили в картине настроение напряженного патриотизма, который ставил нацию выше человека, даже выше семьи. Король, искренне преданный реформам, и город, уже охваченный революцией, дружно аплодировали художнику, а его соперники признавали мастерство, с которым он показал героическое мужество, отцовское самопожертвование и женское горе. Успех «Клятвы Горациев» стал одним из самых полных и значительных в летописи искусства, ведь он означал триумф классического стиля.
Воодушевленный своим методом и выбором сюжетов, Дэвид обратился к Греции и предложил (1787) «Смерть Сократа». Сэр Джошуа Рейнольдс, увидев картину в Париже, назвал ее «величайшим начинанием в искусстве со времен Микеланджело и Рафаэля; она была бы заслугой Афин времен Перикла».53 Два года спустя Давид вернулся к римской легенде с картиной «Ликторы, возвращающие Бруту тела его сыновей»; это рассказ Ливия о римском консуле (509 г. до н. э.), который приговорил двух своих сыновей к смерти за заговор с целью восстановления монархии. Картина была заказана еще до падения Бастилии, по-видимому, без всякой мысли о предстоящем восстании. Министр искусств короля запретил ее выставлять, но общественный резонанс добился ее допуска в Салон 1789 года. Толпы людей, пришедших посмотреть на картину, приветствовали ее как часть Революции, а Давид оказался художественным рупором своего времени.
После этого он посвятил себя Революции в редком браке политики и искусства. Он принимал ее принципы, иллюстрировал ее происшествия, организовывал и украшал ее праздники и чтил память ее мучеников. Когда радикальный депутат Лепелетье де Сен-Фаржо был убит роялистом (20 января 1793 года), Давид решил запечатлеть эту сцену; в течение двух месяцев он представил картину Конвенту, который повесил ее на стенах своей палаты. Когда Марат был убит (13 июля 1793 года), толпа скорбящих вошла в галерею Конвента, и вскоре один из них воскликнул: «Где ты, Давид? Ты передал потомкам образ Лепелетье, умирающего за свою страну; тебе осталось написать еще одну картину». Давид поднялся и сказал: «Я сделаю это». 11 октября он представил законченную картину Конвенту. На ней Марат был наполовину погружен в ванну, его голова безжизненно откинута назад, одна рука сжимает рукопись, рука безвольно опускается на пол. На деревянном бруске рядом с ванной красовалась гордая надпись «Марату от Давида». Это был отход от характерного для Давида стиля; революционный пыл сменил неоклассицизм на реализм. Кроме того, эта картина и картина Лепелетье нарушили классический прецедент, взяв в качестве сюжета недавние события; они сделали искусство участником революции.
К 1794 году Давид стал настолько заметным политиком, что его избрали в Комитет общей безопасности. Он последовал примеру Робеспьера и организовал шествие и художественное оформление праздника Верховного существа. После падения Робеспьера Давид был арестован как один из его последователей; отсидев три месяца в тюрьме, он был освобожден по ходатайству своих учеников. В 1795 году он удалился в уединение своей студии, но вернулся к известности в 1799 году с мастерской панорамой «Изнасилование сабинянок». 10 ноября Наполеон захватил власть, и Давид, которому исполнился пятьдесят один год, начал новую триумфальную карьеру.
VI. НАУКА И ФИЛОСОФИЯ
Революции не способствуют развитию чистой науки, но они стимулируют прикладную науку, чтобы удовлетворить потребности общества, борющегося за свою свободу. Так химик-финансист Лавуазье помог американской и французской революциям, улучшив качество и производство пороха; Бертолле и другие химики, подстегнутые английской блокадой, нашли заменители импортного сахара, соды и индиго. Лавуазье был гильотинирован как спекулянт (1794),54 Но через год революционное правительство отреклось от этого поступка и почтило его память. Конвент защищал ученых в своих комитетах и принял их планы по созданию метрической системы; Директория предоставила ученым высокий статус в новом Институте Франции; Лагранж, Лаплас, Адриен-Мари Лежандр, Деламбр, Бертолле, Ламарк, Кювье — имена, до сих пор сияющие в истории науки, — были одними из самых первых его членов. Наука на некоторое время заменила религию в качестве основного элемента французского образования; возвращение Бурбонов прервало это движение, но их падение (1830) сопровождалось возвеличиванием науки в «позитивной философии» Огюста Конта.
Лагранж и Лежандр оставили свой неизгладимый след в математике. Лагранж сформулировал «вариационное исчисление», уравнения которого до сих пор являются частью науки механики. Лежандр работал над эллиптическими интегралами с 1786 по 1827 год, когда он опубликовал свои результаты в «Трактате о функциях». Гаспар Монж, сын торговца, изобрел начертательную геометрию — метод представления трехмерных объектов на двухмерной плоскости; он организовал национальную добычу меди и олова, написал знаменитый текст о нежном искусстве изготовления пушек и служил революционному правительству и Наполеону, делая долгую карьеру математика и администратора. Лаплас взбудоражил европейскую интеллигенцию своим «Изложением системы мира» (1796), в котором сформулировал небулярную гипотезу и попытался объяснить Вселенную как чистый механизм; когда Наполеон спросил его «Кто создал все эти» механизмы, Лаплас ответил: «Я не нуждался в этой гипотезе». Лавуазье, основатель современной химии, был председателем комиссии, которая сформулировала метрическую систему (1790). Бертолле развил теоретическую и практическую химию, помог Лавуазье создать новую химическую номенклатуру и выручил свою обездоленную страну своим методом превращения руды в железо и железа в сталь. Ксавье Бишат стал первопроходцем в гистологии благодаря своим микроскопическим исследованиям тканей. В 1797 году он начал знаменитый цикл лекций по физиологии и хирургии; свои выводы он обобщил в книге Anatomie générale (1801). В 1799 году, в возрасте двадцати восьми лет, он был назначен врачом в Hôtel-Dieu. Он приступил к изучению органических изменений, вызванных болезнями, когда падение оборвало его жизнь (1802) в возрасте тридцати одного года.
Пьер Кабанис может служить переходом к философии, поскольку, хотя его время знало его в основном как врача, потомки считали его философом. В 1791 году он присутствовал при последней болезни умирающего Мирабо. Он читал лекции в Медицинской школе по гигиене, юридической медицине и истории медицины; некоторое время он возглавлял все больницы Парижа. Он был одним из многих выдающихся людей, которые тайно любили вечно любящую вдову философа Гельвеция. На ее собраниях он познакомился с Дидро, д'Алембером, д'Ольбахом, Кондорсе, Кондильяком, Франклином и Джефферсоном. Как студента-медика его особенно привлекал Кондильяк, который в то время доминировал на французской философской сцене со своим учением о том, что все знания происходят из ощущений. Материалистические последствия этого сенсационизма понравились Кабанису; они хорошо согласовывались с корреляциями, которые он обнаружил между умственными и телесными операциями. Он шокировал даже передовых мыслителей своего времени, заявив: «Чтобы составить правильное представление об операциях, результатом которых является мысль, необходимо рассматривать мозг как особый орган, чья особая функция заключается в производстве мысли, подобно тому как желудок и кишечник имеют особую функцию выполнения работы по пищеварению, печень — по фильтрации желчи и т. д.».55
Тем не менее Кабанис модифицировал анализ Кондильяка, утверждая (как это недавно сделал Кант в «Критике чистого разума»), что ощущение попадает в организм, который уже наполовину сформирован при рождении, формируется в дальнейшем под воздействием каждого опыта и несет в своих клетках и воспоминаниях прошлое, чтобы стать частью меняющейся личности, включая внутренние ощущения, рефлексы, инстинкты, чувства и желания. Образованная таким образом психофизическая совокупность формирует структуру и цель каждого получаемого ею ощущения. В этом смысле Кабанис соглашался с Кантом, что разум — это не беспомощная tabula rasa, на которую накладываются ощущения; это организация, преобразующая ощущения в восприятия, мысли и действия. Однако (настаивал Кабанис) разум, который так почитал Кант, не является сущностью, отделимой от физиологического аппарата тканей и нервов.
Эта явно материалистическая система была изложена в первом (1796) из двенадцати мемуаров, которые Кабанис опубликовал в 1802 году под названием «Физические и моральные исследования человека» (Rapports du physique et du moral de l'homme). Они свидетельствуют о мощном уме (или мозге), активно работающем над расширяющейся областью любопытства и спекуляций. Первое эссе представляет собой почти обзор физиологической психологии, изучающей нейронные корреляты психических состояний. В третьем анализируется «бессознательное»: наши накопленные воспоминания (или нейронные надписи) могут сочетаться с внешними и внутренними ощущениями, порождая сны, или бессознательно влиять на наши идеи даже в самом бдительном состоянии бодрствования. В четвертой главе говорится о том, что разум стареет вместе с телом, так что идеи и характер одного и того же человека в семьдесят лет могут быть совершенно иными, чем в двадцать. Пятый очерк наводит на размышления о том, как секреция желез, особенно половых, может влиять на наши чувства и мысли. Десятое эссе утверждает, что человек эволюционировал благодаря случайным вариациям или мутациям, которые стали наследственными.
В книге, выдаваемой за «Письма о первых причинах» (1824), опубликованной через шестнадцать лет после смерти Кабаниса, он, похоже, отказывается от своего материализма и признает Первую причину, наделенную разумом и волей.56 Материалист может напомнить нам, что великий хирург предостерегал нас от влияния стареющего тела на связанный с ним разум. Скептик может предположить, что загадка сознания заставила Кабаниса заподозрить материализм в упрощении очень сложной и непосредственной реальности. В любом случае философу полезно время от времени напоминать себе, что он — частица, рассуждающая о бесконечности.
Из эпохи философов осталось два человека, которые лично встретили революцию, которой так страстно желали. Когда аббат Рейналь, прославившийся в 1770 году своей «Философской историей… двух Индий», увидел, что свет Просвещения омрачен эксцессами народных масс, он направил 31 мая 1791 года в Учредительное собрание письмо с протестом и пророчеством. «Я давно осмеливался указывать королям на их обязанности; позвольте мне сегодня указать народу на их ошибки». Он предупреждал, что тирания толпы может быть столь же жестокой и несправедливой, как и деспотизм монархов. Он защищал право духовенства проповедовать религию при условии, что противники религии или священнослужители будут иметь возможность свободно высказывать свое мнение. Он осуждал как государственное финансирование любой религии (в то время государство выплачивало жалованье священникам), так и нападения на священников со стороны антиклерикальных толп. Робеспьер убедил разгневанную Ассамблею позволить семидесятивосьмилетнему философу избежать ареста, но имущество Рейналя было конфисковано, и он умер в нищете и разочаровании (1796).
Константин Шассебоф де Вольней пережил революцию и был знаком со всеми видными деятелями Парижа от д'Ольбаха до Наполеона. После нескольких лет путешествий по Египту и Сирии его избрали в Генеральные штаты, и он заседал в Учредительном собрании до его роспуска в 1791 году. В том же году он опубликовал философские отголоски своих странствий в книге Les Ruines, ou Méditations sur les révolutions des empires. Что стало причиной краха стольких древних цивилизаций? Вольней ответил, что они пришли в упадок из-за невежества, которое внушали людям сверхъестественные религии, связанные с деспотическими правительствами, и из-за трудностей в передаче знаний от поколения к поколению. Теперь, когда мифологические верования утратили свою силу, а печать способствовала сохранению знаний и передаче цивилизации, люди могли надеяться построить прочные культуры на основе морального кодекса, в котором знания, расширяясь и распространяясь, позволяли бы человеку контролировать свои необщительные наклонности и способствовали бы сотрудничеству и единству. В 1793 году он был арестован как жирондист и просидел в тюрьме девять месяцев. Освобожденный, он отплыл в Америку, был принят Джорджем Вашингтоном, разоблачен президентом Адамсом как французский шпион (1798) и поспешил вернуться во Францию. Он служил сенатором при Наполеоне, выступал против перехода от консульства к империи и удалился в ученое уединение, пока Людовик XVIII не сделал его пэром в 1814 году. Он умер в 1820 году, участвуя в свержении и восстановлении Бурбонов.
VII. КНИГИ И АВТОРЫ
Несмотря на гильотину, издатели бальзамировали мимолетное, поэты рифмовали и сканировали, ораторы декламировали, драматурги смешивали историю и любовь, историки пересматривали прошлое, философы порицали настоящее, а две женщины-авторы соперничали с мужчинами в глубине чувств, политической смелости и интеллектуальной мощи. С одной из них, мадам Ролан, мы встречались в тюрьме и на гильотине.
Семья Дидо, самая известная из французских издателей, продолжала совершенствовать шрифт и переплеты книг. Франсуа Дидо основал фирму как печатник и книготорговец в Париже в 1713 году; его сыновья Франсуа-Амбруаз и Пьер-Франсуа проводили эксперименты в области книгопечатания и выпустили собрание французских классиков по заказу Людовика XVI; сын Франсуа-Амбруаза Пьер опубликовал издания Вергилия (1798), Горация (1799) и Расина (1801), настолько изысканные, что богатые покупатели могли наслаждаться ими, не читая их; Фирмин Дидо (1764–1836), еще один сын Франсуа-Амбруаза, прославился созданием нового шрифта, ему приписывают изобретение стереотипов; компания Фирмина Дидо выпустила в 1884 году великолепное издание «Директории, консулата и империи» Поля Лакруа, из которого были взяты многие сведения; из него, например, мы узнаем, что в течение всего революционного периода продажа произведений Вольтера и Руссо исчислялась сотнями тысяч. Декрет Конвента (19 июля 1793 г.) гарантировал автору право собственности на его публикации, защищенные авторским правом, до истечения десяти лет после его смерти.57
Два самых знаменитых поэта революционного десятилетия начинали далеко друг от друга по декорациям и стилю, а закончили под одним ножом в 1794 году. Филипп-Франсуа Фабр д'Эглантин сочинял красивые стихи и успешные пьесы; он стал президентом клуба кордельеров, секретарем Дантона и депутатом Конвента, где голосовал за изгнание жирондистов и обезглавливание короля. Назначенный в комитет по разработке нового календаря, он придумал множество живописных сезонных названий для его месяцев. 12 января 1794 года он был арестован по обвинению в махинациях, подлогах, связях с иностранными агентами и меркантильными спекулянтами. На суде он пел свою очаровательную балладу «Il pleut, il pleut, bergère; rentre tes blancs moutons» («Дождь идет, дождь идет, пастух, приведи своих белых овец»), но присяжные не слушали пасторали. По пути на гильотину (5 апреля 1794 года) он раздавал народу экземпляры своих стихов.
Андре-Мари де Шенье был лучшим поэтом с лучшей моралью, но не лучшей судьбой. Родившись в Константинополе (1762) от отца-француза и матери-гречанки, он делил свою литературную любовь между греческой поэзией и французской философией. Он получил образование в Наварре, приехал в Париж в 1784 году, подружился с Давидом и Лавуазье и с оговорками принял Революцию. Он выступил против Гражданской конституции духовенства, связывавшей государство с католической церковью; рекомендовал Национальному собранию полное отделение церкви от государства и полную свободу вероисповедания для каждой веры; осудил сентябрьскую резню, похвалил Шарлотту Кордей за убийство Марата и написал для Людовика XVI письмо в Конвент с просьбой предоставить ему право апеллировать к народу от смертного приговора; эта служба сделала его подозрительным для правящих якобинцев. Заключенный в тюрьму как жирондист, он влюбился в хорошенькую узницу, мадемуазель де Коиньи, и адресовал ей «Молодую пленницу», которую Ламартин назвал «самым мелодичным вздохом, который когда-либо вырывался из отверстий темницы».58 Привлеченный к суду, он отказался защищать себя и пошел на смерть как избавление от эпохи варварства и тирании. При жизни он опубликовал всего два стихотворения, но через двадцать пять лет после его казни его друзья выпустили издание его сборника стихов, которое утвердило его как Китса во французской литературе. Должно быть, именно его, а также ее чувства он выразил в последней строфе «Юной пленницы»:
Младший брат Андре, Жозеф де Шенье (1764–1811), был успешным драматургом; вспомните, какой переполох вызвала роль Тальмы в спектакле «Карл IX». Он написал слова для военного «Напева разлуки» и «Гимна свободе», исполняемого на празднике Разума; в искусном переводе он представил во Франции «Элегию, написанную на сельском церковном дворе» Грея. Избранный в Конвент, он стал в некотором смысле официальным поэтом Революции. В последние годы жизни Институт поручил ему составить «Историческую таблицу состояния и прогресса французской литературы за период с 1789 года». Он умер, так и не закончив работу над этим трудом; несмотря на это, он представляет собой обширную летопись писателей, некогда знаменитых, а теперь по большей части забытых даже образованными французами. Бессмертные умирают вскоре после смерти.
Оказавшись под властью и поглощенная политикой во времена Конвента, литература восстановилась при Директории. Были созданы сотни литературных обществ, множились читательские клубы, росла читающая публика. Большинство из них довольствовалось романами; романтическая фантастика и поэзия стали вытеснять классическую трагическую драму. Переведенный на французский язык «Оссиан» Макферсона стал любимым произведением самых разных читателей, от горничных до Наполеона.
VIII. ММЕ. ДЕ СТАЭЛЬ И РЕВОЛЮЦИЯ
На фоне ткачей слов силой голоса и характера выделялась женщина, которая на фоне успешных романов и череды любовников приняла Революцию, осудила толпу и Террор, сражалась с Наполеоном на каждом шагу и дошла до победы, пока он томился живой смертью. Жермена Неккер имела преимущество родиться в знатной семье: ее отец, вскоре ставший миллионером, занял пост министра финансов Франции; мать, которую когда-то преследовал Эдуард Гиббон, собирала в своем салоне знаменитых гениев Парижа и других стран, чтобы вольно или невольно послужить воспитанию своего ребенка.
Она родилась в Париже 22 апреля 1766 года. Мадам Неккер, настояв на том, чтобы стать ее главной воспитательницей, напичкала ее взрывной смесью истории, литературы, философии, Расина, Ричардсона, Кальвина и Руссо. Жермена с модной чувствительностью трепетала перед приближением Клариссы Харлоу к участи, худшей, чем смерть, и с юношеским энтузиазмом воспринимала призыв Руссо к свободе, но у нее оказалась болезненная аллергия на кальвинизм, и она сопротивлялась настойчивой теологии и дисциплине, с которой он ежедневно преподавался ей. Все больше и больше она отдалялась от своей больной, властной матери и влюблялась в своего добродетельного, но снисходительного и обеспечивающего отца. Это была единственная связь, которую она поддерживала с долгой верностью; другие привязанности стали для нее случайными и ненадежными. «Наши судьбы, — писала она, — соединили бы нас навсегда, если бы судьба сделала нас современниками».60 Между тем, чтобы запутать свои эмоции в интеллекте, ей разрешалось, начиная с пубертатного возраста, посещать периодические собрания умов ее матери; там она радовала пандитов своей быстротой понимания и речью. К семнадцати годам она стала звездой салона.
Теперь возникла проблема найти ей мужа, который соответствовал бы ее уму и перспективному состоянию. Ее родители предложили Уильяма Питта, восходящее светило английской политики; Жермена отвергла эту идею по той же причине, которая заставила ее мать противиться Гиббону: в Англии не хватает солнца, а женщины там красивы, но не слышны. Барон Эрик Магнус Штаэль фон Гольштейн, будучи банкротом, предложил свою руку; Неккеры держали его на расстоянии, пока он не стал послом Швеции во Франции. Это произошло, и Жермена согласилась выйти за него замуж, поскольку рассчитывала быть более независимой в качестве жены, чем в качестве дочери. 14 января 1786 года она стала баронессой де Сталь-Гольштейн; ей было двадцать, барону — тридцать семь. Нас уверяют, что «до замужества она ничего не знала о половой любви»;61 Но она быстро училась всему. Графиня де Буфлер, председательствовавшая на свадьбе, описывала невесту как «настолько испорченную восхищением ее остроумием, что будет трудно заставить ее осознать свои недостатки. Она властна и волевая до чрезмерности, и ей присуща уверенность в себе, равной которой я не встречал ни у одного человека ее возраста».62 Она не была красавицей — мужского телосложения, как и ума; но ее черные глаза искрились живостью, а в разговоре ей не было равных.
Она переехала жить в шведское посольство на Рю дю Бак, где вскоре открыла свой собственный салон; кроме того, поскольку ее мать была больна, она взяла на себя руководство салоном в апартаментах над банком своего отца. Неккер был уволен из министерства финансов в 1781 году, но в 1788 году его вернули на пост, чтобы помочь отвести угрозу революции. Теперь, несмотря на свои миллионы, он был идеалом Парижа, и у Жермены, страстно поддерживавшей его языком и пером, был повод для гордости. Политика, наряду с неразборчивой любовью, стала ее мясом и питьем.
По совету Неккера Людовик созвал Генеральные штаты; несмотря на сопротивление Неккера, он приказал трем сословиям заседать отдельно, сохраняя сословные различия; 12 июля 1789 года он во второй раз уволил Неккера и приказал ему немедленно покинуть Францию. Он и мадам Неккер уехали в Брюссель; Жермена, вне себя от гнева, последовала за ними; Стаэль, забыв о своих официальных обязанностях, сопровождал ее и ее состояние. 14 июля парижское население взяло штурмом Бастилию и угрожало монархии. Испуганный король послал курьера, чтобы тот догнал Неккера и вызвал его обратно в Париж и в кабинет; Неккер приехал; народ приветствовал его. Жермена бросилась в Париж, и впоследствии, вплоть до сентябрьской резни, каждый день ощущала на себе горячие ветры революции.
Связывая свою раннюю жизнь с отцом, а политику — с доходами, она поддерживала Генеральные штаты, но выступала за двухпалатный законодательный орган в рамках конституционной монархии, обеспечивающей представительное правление, гражданские свободы и защиту собственности. По мере развития революции она использовала все свое влияние, чтобы умерить позиции якобинцев и поддержать жирондистов.
Однако в своей моральной философии она превзошла якобинцев. Почти все мужчины, с которыми она встречалась, считали разумным, что в их браках, которые были союзами имущества, а не сердец, должна быть любовница или две, чтобы придать им возбуждение и романтику; но они считали, что подобные привилегии не могут распространяться на жену, поскольку ее неверность приведет к разрушительной неопределенности в наследовании имущества. Жермена не воспринимала этот аргумент, поскольку в ее случае — единственный ребенок — имущество, о котором шла речь и которое ожидалось в будущем, было почти полностью ее собственным. Она пришла к выводу, что должна чувствовать себя свободной в поисках романтики, даже в выборе других постелей.