Век Наполеона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

I. НОВЫЕ КЛАССЫ

ЗДЕСЬ мы остановим время в его беге и посмотрим на народ, страдающий от сосредоточенной истории. Как и двадцать лет между переходом Цезаря через Рубикон и воцарением Августа (49–29 гг. до н. э.), двадцать шесть лет между взятием Бастилии и окончательным отречением Наполеона (1789–1815 гг.) были столь же богаты памятными событиями, как и столетия в менее судорожные и перестраивающиеся периоды. Тем не менее, под сотрясениями правительства, текучкой институтов и возвышениями гения, элементы и милости цивилизации продолжали существовать: производство и распределение пищи и товаров, поиск и передача знаний, дисциплина инстинкта и характера, обмен привязанностями, смягчение труда и раздоров с помощью искусства, письма, благотворительности, игры и песни; преобразования воображения, веры и надежды. И действительно, разве не в этом заключалась реальность и непрерывность истории, по сравнению с которой поверхностные волнения правителей и героев были случайными и мимолетными контурами сна?

1. Крестьянство. В 1789 году многие из них все еще были поденщиками или издольщиками, обрабатывающими чужую землю; но к 1793 году половина земли Франции принадлежала крестьянам, большинство из которых купили свои участки по выгодным ценам из конфискованных церковных владений; и все крестьяне, кроме немногих, освободились от феодальных повинностей. Стимул собственности превращал труд из каторги в самоотверженность, ежедневно пополняя излишки, на которые строились дома и удобства, церкви и школы — если только удавалось умилостивить или обмануть сборщика налогов. Налоги можно было платить ассигнациями — государственными бумажными деньгами — по их номинальной стоимости, а товары можно было продавать за ассигнации, умноженные в сто раз и равные их номинальной стоимости. Никогда еще французская земля не обрабатывалась так рьяно и плодотворно.

Это освобождение самого многочисленного класса в теперь уже бескастовом обществе стало самым заметным и долговременным эффектом Революции. Эти крепкие кормильцы стали самыми сильными защитниками Революции, ведь она дала им землю, которую могла отнять реставрация Бурбонов. По той же причине они поддержали Наполеона и в течение пятнадцати лет отдавали ему половину своих сыновей. Как гордые собственники, они политически связали себя с буржуазией и на протяжении всего XIX века служили консервативным балластом во время повторяющихся пароксизмов государства.

Приверженец равенства прав, Конвенция (1793) отменила первородство и постановила, что имущество должно быть завещано в равных долях всем детям наследодателя, включая внебрачных, но признанных отцом. Это законодательство имело важные результаты, моральные и экономические: не желая обрекать своих наследников на бедность периодическими разделами наследства между многими детьми, французы культивировали старое искусство ограничения семьи. Крестьяне оставались зажиточными, но население Франции росло медленно в течение XIX века — с 28 миллионов в 1800 году до 39 миллионов в 1914 году, в то время как население Германии выросло с 21 миллиона до 67 миллионов.1 Процветая на земле, французские крестьяне медленно перебирались в города и на фабрики; поэтому Франция оставалась преимущественно сельскохозяйственной страной, в то время как Англия и Германия развивали промышленность и технологии, преуспевали в войне и доминировали в Европе.

2. Пролетариат. Бедность сохранялась и была наиболее острой среди безземельных крестьян, шахтеров, рабочих и ремесленников в городах. Люди копались в земле, чтобы найти металлы и минералы для промышленности и войны; селитра была необходима для пороха, а уголь все больше заменял дерево в качестве генератора движущей силы. Города были яркими и оживленными днем и темными и приглушенными ночью до 1793 года, когда в Париже коммуны установили уличное освещение. Ремесленники работали в своих лавках при свечах, торговцы выставляли, а разносчики продавали свои товары; в центре — открытый рынок, рядом с вершиной — замок и церковь, на окраинах — фабрика или две. Гильдии были упразднены в 1791 году, и Национальное собрание объявило, что отныне каждый человек должен быть «свободен заниматься тем делом, той профессией, искусством или ремеслом, которые он может выбрать».2 Закон Ле Шапель» (1791 г.) запрещал рабочим объединяться для совместных экономических действий; этот запрет действовал до 1884 года. Забастовки были запрещены, но были частыми и спорадическими.3 Рабочие боролись за то, чтобы их зарплата не уменьшалась из-за инфляции валюты; в целом, однако, они поддерживали рост цен.4 После падения Робеспьера работодатели ужесточили свой контроль, и положение пролетариата ухудшилось. К 1795 году санкюлоты были так же бедны и измучены, как и до революции. К 1799 году они потеряли веру в Революцию, а в 1800 году с надеждой подчинились диктатуре Наполеона.

3. Буржуазия победила в революции, потому что у нее было больше денег и мозгов, чем у аристократии и плебса. Она выкупила у государства наиболее доходные части имущества, конфискованного у церкви. Буржуазное богатство не было привязано к неподвижной земле; его можно было переносить с места на место, от цели к цели, от человека к человеку и из любого места к любому законодателю. Буржуазия могла оплачивать войска, правительства и восставшие толпы. Она приобрела опыт управления государством; она знала, как собирать налоги, и влияла на казначейство через свои займы. Она была более образована в практическом отношении, чем дворянство или духовенство, и была лучше подготовлена к управлению обществом, в котором деньги были кровью. Оно смотрело на бедность как на наказание за глупость, а на собственное богатство — как на справедливую награду за прилежание и ум. Оно не принимало в расчет правительство санкюлотов; оно осуждало прерывание работы правительства пролетарскими восстаниями как нетерпимую дерзость. Было решено, что, когда шум и ярость революции утихнут, буржуазия станет хозяином государства.

Во Франции была скорее коммерческая, чем промышленная буржуазия. Здесь не было такой замены ферм пастбищами, как в то время, когда английские крестьяне уходили с полей в города, чтобы сформировать дешевую рабочую силу для фабрик; а британская блокада препятствовала развитию во Франции экспортной торговли, которая могла бы поддержать растущую промышленность. Поэтому фабричная система развивалась во Франции медленнее, чем в Англии. В Париже, Лионе, Лилле, Тулузе… существовали значительные капиталистические организации, но большая часть французской промышленности все еще находилась на стадии ремесла и цеха, и даже капиталисты делегировали большую часть ручного труда в сельские или другие дома. За исключением авторитарных вспышек в военное время и некоторых якобинских заигрываний с социализмом, революционное правительство приняло физиократическую теорию свободного предпринимательства как наиболее стимулирующую и продуктивную экономическую систему. Мирные договоры с Пруссией в 1795 году и Австрией в 1797 году сняли ограничения на экономику, и французский капитализм, как и английский и американский, вступил в XIX век с благословениями правительства, которое управляло меньше всего.

4. Аристократия потеряла всякую власть над экономикой и правительством. Большинство ее представителей все еще оставались эмигрантами, живущими за границей на унизительных работах; их имущество было конфисковано, доходы прекратились. Из тех дворян, которые остались или вернулись, многие были гильотинированы, некоторые присоединились к Революции, остальные до 1794 года скрывались в шаткой безвестности и постоянных преследованиях в своих поместьях. При Директории эти ограничения были ослаблены, многие эмигранты вернулись, некоторые вернули часть своего имущества, и к 1797 году многие голоса шептали, что только монархия, поддерживаемая и контролируемая функционирующей аристократией, может восстановить порядок и безопасность во французской жизни. Наполеон согласился с ними, но по-своему и в свое время.

5. Религия во Франции, когда Революция близилась к завершению, училась обходиться без помощи государства. Протестанты, составлявшие в то время пять процентов населения, были освобождены от всех гражданских ограничений; ограниченная свобода вероисповедания, предоставленная им Людовиком XVI в 1787 году, была дополнена Конституцией 1791 года. Декрет от 28 сентября 1791 года распространил все гражданские права на евреев Франции и поставил их на юридическое равенство со всеми остальными гражданами.

Католическое духовенство, ранее бывшее первым сословием, теперь страдало от враждебности вольтеровского антиклерикального правительства. Высшие классы утратили веру в доктрины Церкви; средние классы приобрели большую часть ее земельных богатств; к 1793 году собственность Церкви, когда-то оценивавшаяся в два с половиной миллиарда ливров,5 было продано ее врагам. В Италии папство лишилось своих государств и их доходов, а Пий VI стал пленником. Тысячи французских священников бежали в другие страны, и многие из них жили на протестантскую милостыню.6 Сотни церквей были закрыты, а их сокровища конфискованы. Церковные колокола замолчали или были переплавлены. Вольтер и Дидро, Гельвеций и д'Ольбах, по-видимому, выиграли свою войну против церкви.

Победа не была однозначной. Церковь потеряла свое богатство и политическую власть, но ее жизненно важные корни остались в преданности духовенства, нуждах и надеждах народа. Многие мужчины в больших городах отступили от веры, но почти все стали прихожанами на Рождество и Пасху, а в разгар революции (май 1793 года), когда священник нес освященную Святыню по парижской улице, все зрители (по словам очевидца) — «мужчины, женщины и дети — упали на колени в знак обожания».7 Даже скептики, должно быть, ощущали завораживающий эффект церемонии, неувядающую красоту сказки; и, возможно, они размышляли над «пари» Паскаля — что верить разумно, поскольку в конце концов верующий ничего не потеряет, а неверующий — все, если окажется неправ.

При Директории французская нация была разделена между народом, медленно возвращающимся к своей традиционной вере, и правительством, решившим установить с помощью закона и образования чисто светскую цивилизацию. 8 октября 1798 года очищенная и вновь радикальная Директория разослала всем учителям департаментских школ следующие инструкции:

Вы должны исключить из своего преподавания все, что относится к догмам или обрядам какой-либо религии или секты. Конституция, конечно, терпима к ним, но преподавание их не является частью общественного образования и никогда не сможет им стать. Конституция основана на общечеловеческой морали; и именно эта мораль всех времен, всех мест, всех религий — этот закон, выгравированный на скрижалях человеческой семьи, — именно он должен быть душой вашего преподавания, предметом ваших наставлений и связующим звеном ваших занятий, как он является связующим узлом общества.8

Здесь, как ясно сказано, стояла одна из самых трудных задач Революции, как и одна из трудных задач нашего времени: построить общественный порядок на основе системы морали, не зависящей от религиозных убеждений. Наполеон признал это предложение неосуществимым, Америка осталась верна ему до наших дней.

6. Образование. Таким образом, государство забрало у церкви контроль над школами и стремилось сделать их питомником интеллекта, морали и патриотизма. 21 апреля 1792 года Кондорсе, будучи председателем департамента народного просвещения, представил Законодательному собранию исторический доклад с призывом реорганизовать систему образования, чтобы «постоянно растущий прогресс просвещения мог открыть неисчерпаемый источник помощи нашим нуждам, средств для лечения наших недугов, средств для индивидуального счастья и общего процветания».9 Война отсрочила осуществление этого идеала, но 4 мая 1793 года Кондорсе вновь обратился к нему, хотя и на более узкой основе. «Страна, — говорил он, — имеет право воспитывать своих собственных детей; она не может доверить это доверие ни семейной гордости, ни предрассудкам отдельных людей….. Образование [должно быть] общим и равным для всех французов…. Мы накладываем на него печать великого характера, аналогичного природе нашего правительства и возвышенным доктринам нашей республики».10 Эта формулировка, казалось, заменяла одну форму индоктринации другой — националистической вместо католической; национализм должен был стать официальной религией. 28 октября 1793 года Конвенция постановила, что ни один церковный деятель не может быть назначен учителем в государственных школах. 19 декабря он провозгласил, что все начальные школы должны быть бесплатными, а их посещение стало обязательным для всех мальчиков. Девочки должны были получать образование от своих матерей, в монастырях или у воспитателей.

Реорганизация средних школ должна была дождаться мира, но уже 25 февраля 1794 года Конвенция приступила к созданию «Центральных школ», которые должны были стать департаментскими лицеями, или гимназиями, будущего. Были открыты специальные школы для шахт, общественных работ, астрономии, музыки, искусств и ремесел, а 28 сентября 1794 года начала свою престижную карьеру Политехническая школа. Французская академия была подавлена 8 августа 1793 года как прибежище старых реакционеров, но 25 октября 1795 года Конвент открыл Национальный институт Франции, в который должны были войти различные академии для поощрения и регулирования всех наук и искусств. Здесь собрались ученые и исследователи, которые продолжили интеллектуальные традиции Просвещения и придали долгосрочное значение походу Наполеона в Египет.

7. Четвертая власть» — журналисты и пресса — возможно, даже больше, чем школа, повлияла на формирование сознания и настроения Франции в эти яркие годы. Жители Парижа и, в меньшей степени, Франции каждый день с жадностью поглощали газетную бумагу. Сатирические издания процветали, понося политиков и прохвостов на радость обывателям. Революция в Декларации прав человека обязалась поддерживать свободу прессы; она делала это на протяжении всего периода правления Национального и Учредительного собраний (1789–91); но по мере того как накалялась партийная борьба, каждая сторона сигнализировала о своих победах, ограничивая публикации своих врагов; в итоге свобода прессы умерла вместе с казнью короля (21 января 1793 года). 18 марта Конвент принял решение о смертной казни для «любого, кто предложит аграрный закон или любой закон, подрывающий территориальную, торговую или промышленную собственность»; а 29 марта торжествующие царедворцы убедили Конвент принять решение о смертной казни для «любого, кто будет осужден за сочинение или печатание произведений или сочинений, которые могут спровоцировать… восстановление королевской власти или любой другой власти, вредящей суверенитету народа».11 Робеспьер долгое время защищал свободу прессы, но, отправив на гильотину Эбера, Дантона и Десмулена, он покончил с журналами, которые их поддерживали. Во время террора исчезла всякая свобода слова, даже в Конвенте. В 1796 году Директория восстановила свободу печати, но через год отменила ее после государственного переворота 18 фруктидора и выслала редакторов сорока двух журналов.12 Свобода слова и печати не была уничтожена Наполеоном; она была мертва, когда он пришел к власти.13

II. НОВАЯ МОРАЛЬ

Отбросив религиозную основу морали — любовь и страх перед бдительным, регистрирующим, вознаграждающим и наказывающим Богом и повиновение приписываемым ему законам и заповедям, — освобожденные духи Франции не нашли никакой защиты, кроме этических отголосков своих отброшенных верований, против своих самых старых, самых сильных, самых индивидуалистических инстинктов, укоренившихся в них за первобытные века голода, жадности, незащищенности и раздоров. Оставив христианскую этику своим женам и дочерям, они стали искать новую концепцию, которая могла бы послужить моральным якорем в море неспокойных людей, не боявшихся ничего, кроме силы. Они надеялись найти ее в гражданственности — гражданственности в смысле принятия обязанностей, а также привилегий принадлежности к организованному и защищающему обществу; в каждом моральном выборе человек, в обмен на эту защиту и многие коммунальные услуги, должен признать благо общества главенствующим законом — salus populi suprema lex. Это была благородная попытка установить естественную этику. Пройдя через христианские века, депутаты-философы — Мирабо, Кондорсе, Верньо, Ролан, Сен-Жюст, Робеспьер — нашли в классической истории или легендах образцы, которые они искали: Леонид, Эпаминондас, Аристид, Бруты, Катос и Сципион; это были люди, для которых патриотизм был суверенной обязанностью, так что человек мог с полным правом убить своих детей или родителей, если считал это необходимым для блага государства.

Первый раунд революционеров довольно успешно справился с новой моралью. Второй раунд начался 10 августа 1792 года: парижские народные массы свергли Людовика XVI и взяли на себя безответственный абсолютизм власти. При старом режиме некоторые милости аристократии, некоторые штрихи гуманизма, проповедуемого философами и святыми, смягчали естественную склонность людей к грабежам и нападениям друг на друга; но теперь последовали сентябрьские резни, казнь короля и королевы, распространение Террора и гильотины, что одна из жертв, мадам Ролан, описала как «огромную Голгофу резни».14 Лидеры революции стали наживаться на войне, заставляя освобожденные регионы платить за «Права человека»; французским армиям было велено жить на завоеванных территориях; художественные сокровища освобожденных или побежденных принадлежали победоносной Франции. Тем временем законодатели и армейские офицеры вступали в сговор с поставщиками, чтобы обмануть правительство и войска. В экономике laissez-faire производители, дистрибьюторы и потребители старались обмануть друг друга или уклониться от максимально допустимой цены или заработной платы. Эти или аналогичные им виды мошенничества, конечно, существовали уже несколько тысячелетий до Революции; но в попытках контролировать их новая мораль гражданского общества казалась столь же беспомощной, как и страх перед богами.

По мере того как Революция усиливала неуверенность в жизни и нестабильность законов, растущее напряжение в народе выражалось в преступности, и люди искали отвлечения в азартных играх. Дуэли продолжались, но уже реже, чем раньше. Азартные игры были запрещены эдиктами 1791 и 1792 годов, но тайные maisons de jeu множились, и к 1794 году в Париже насчитывалось три тысячи игорных домов.15 Во времена изобилия высшего класса в годы Директории люди ставили на кон крупные суммы, и многие семьи были разорены поворотом колеса. В 1796 году Директория вступила в игру, восстановив Национальную лотерею. В петиции к Конвенту Тюильрийская секция Парижской коммуны просила принять закон, подавляющий все игорные дома и публичные дома. «Без нравственности, — утверждала она, — не может быть закона и порядка; без личной безопасности — свободы».16

Революционные правительства пытались создать новую систему законов для народа, возбужденного, буйного, лишенного моральных и правовых устоев в результате падения веры и смерти короля. Вольтер призывал к полному пересмотру французского законодательства и объединению 360 провинциальных или окружных кодексов в единый свод для всей Франции. Этот призыв не был услышан среди шума революции; пришлось ждать Наполеона. В 1780 году Академия Шалон-сюр-Марн предложила приз за лучшее сочинение на тему «Лучший способ смягчить суровость французского уголовного законодательства, не подвергая опасности общественную безопасность».17 В ответ Людовик XVI отменил пытки (1780), а в 1788 году объявил о своем намерении пересмотреть все французское уголовное законодательство и создать единый национальный кодекс; кроме того, «мы будем искать все способы смягчения суровости наказаний без ущерба для общественного порядка». Консервативные юристы, господствовавшие в то время в парламентах Парижа, Меца и Безансона, выступили против этого плана, и король, борясь за свою жизнь, отложил его.

В каирах, представленных Генеральным штатам в 1789 году, содержался призыв к проведению ряда правовых реформ: судебные процессы должны быть публичными, обвиняемым должна быть предоставлена помощь адвоката, письма де кэше должны быть запрещены, должен быть установлен суд присяжных. В июне король объявил об отмене lettres de cachet, а другие реформы вскоре были приняты Учредительным собранием. Была восстановлена система присяжных, существовавшая в средневековой Франции. Законодатели теперь были достаточно невосприимчивы к церковному влиянию и внимательны к потребностям бизнеса, чтобы 3 октября 1789 года (спустя столетия) провозгласить, что взимание процентов не является преступлением. Два закона 1794 года освободили всех рабов во Франции и ее колониях и предоставили неграм права французских граждан. На том основании, что «абсолютно свободное государство не может допустить в своем лоне ни одной корпорации», различные законы 1792–94 годов запретили все братства, академии, литературные общества, религиозные организации и деловые ассоциации. Как ни странно, якобинские клубы были пощажены, но рабочие союзы были запрещены. Революция стремительно заменяла абсолютного монарха всемогущим государством.

Разнообразие старого законодательства, принятие новых законов и усложнение деловых отношений способствовали росту числа юристов, которые теперь заменили духовенство в качестве первого сословия. После роспуска парлементов они не были формально организованы, но их знание закона во всех его лазейках и юридической процедуры во всех ее приспособлениях и проволочках давало им силу, которую государству — самому по себе конгломерату юристов — было трудно контролировать. Граждане начали протестовать против задержек в законе, тонкостей адвокатов и дорогостоящего законодательства, которое делало нереальным равенство всех граждан перед судом.18 Сменявшие друг друга ассамблеи пытались принять различные меры, чтобы сократить число и власть адвокатов. В ярости антиадвокатских законов они подавили нотариусов (23 сентября 1791 года), закрыли все юридические школы (15 сентября 1793 года) и постановили (24 октября 1793 года): «Адвокатская контора упраздняется, но тяжущиеся могут уполномочивать простых мандатариев представлять их интересы».19 Эти постановления, которые часто нарушались, оставались в силе до тех пор, пока Наполеон не восстановил адвокатов 18 марта 1800 года.

Революция добилась больших успехов в реформировании уголовного кодекса. Процедуры стали более публичными; было покончено (на некоторое время) с тайной допросов и анонимностью свидетелей. Тюрьмы перестали быть главным орудием пыток; во многих тюрьмах заключенным разрешили приносить книги и мебель, а также оплачивать привозные обеды; подозреваемые, но еще не осужденные, могли навещать друг друга, играть в игры,20 Мы слышали о некоторых теплых романах, например, о романе заключенной Жозефины де Богарне с заключенным генералом Хоше. Конвент, санкционировавший сотни казней, на своем заключительном заседании (26 октября 1795 года) объявил: «Смертная казнь будет отменена на всей территории Французской республики со дня провозглашения мира».

Тем временем Революция могла заявить, что усовершенствовала метод смертной казни. В 1789 году доктор Жозеф-Игнас Гильотен, член Генеральных штатов, предложил заменить палача и топорщика массивным механическим лезвием, падение которого отделяло бы человека от головы еще до того, как он успевал бы почувствовать физическую боль. Идея была не нова: она использовалась в Италии и Германии с XIII века.21 После нескольких экспериментов с использованием ножа врача на трупах, 25 апреля 1792 года на площади Грев (ныне площадь Вилле), а затем и в других местах была установлена «гильотина», и казни ускорились. В течение некоторого времени они привлекали огромные толпы, некоторые из которых были веселыми, включая женщин и детей;22 Но вскоре они стали настолько частыми, что превратились в ничтожную обыденность; «люди, — сообщал современник, — просто продолжали работать в своих магазинах, когда мимо проносились тумбы, даже не удосуживаясь поднять голову».23 Опущенные головы держались дольше всего.

Между руинами, среди развалин уцелели любовь и месть. Революция пренебрегла госпиталями, но и там, и на полях сражений, и в трущобах благотворительность облегчала боль и горе, добро противостояло злу, а родительская привязанность уживалась с сыновней независимостью. Многие сыновья удивлялись родительской неспособности понять их революционный пыл и новые пути; некоторые из них отбросили старые моральные ограничения и стали беспечными эпикурейцами. Промискуитет процветал, венерические болезни распространялись, подкидыши множились, извращения продолжались.

Граф Донатьен-Альфонс-Франсуа де Сад (1740–1814) происходил из высокопоставленной провансальской семьи, дослужился до генерал-губернатора округов Брессе и Бугея и, казалось, был обречен на жизнь провинциального администратора. Но в нем кипели и бродили сексуальные образы и желания, и он искал философию, которая могла бы их оправдать. После интрижки с четырьмя девушками он был приговорен к смерти в Экс-ан-Провансе (1772) за «преступления отравления и содомии».24 Он бежал, был схвачен, бежал, совершил новые преступления, бежал в Италию, вернулся во Францию, был арестован в Париже, заключен в тюрьму в Венсене (1778–84), в Бастилию и в Шарантон (1789). Освобожденный в 1790 году, он поддерживал Революцию; в 1792 году был секретарем Секции пиктов. Во время Террора был арестован по ложному обвинению в том, что является вернувшимся эмигрантом. Через год его освободили, но в 1801 году, при Наполеоне, он был заключен в тюрьму за публикацию «Жюстины» (1791) и «Жюльетты» (1792). Это были романы о сексуальном опыте, нормальном и ненормальном; автор предпочитал ненормальный и тратил свое немалое литературное мастерство на его защиту; все сексуальные желания, утверждал он, естественны, и им следует потакать с чистой совестью, вплоть до получения эротического удовольствия от причинения боли; в этом последнем смысле он стал бессмертным одним словом. Последние годы своей жизни он провел в различных тюрьмах, писал умные пьесы и умер в приюте для умалишенных в Шарантоне.

Мы слышим о гомосексуальности среди студентов во время революции,25 и можем предположить его популярность в тюрьмах. Проститутки и бордели были особенно многочисленны возле Пале-Рояля, в садах Тюильри, на улице Сент-Илер и улице Маленьких полей; их можно было встретить также в театрах и опере, и даже в галереях Законодательного собрания и Конвента. Распространялись брошюры с адресами и расценками домов и женщин. 24 апреля 1793 года секция Темпл издала приказ: «Генеральная ассамблея… желая положить конец неисчислимым бедам, вызванным распущенностью общественной морали, а также развратом и нескромностью женского пола, настоящим назначает уполномоченных» и т. д.26 Кампанию подхватили другие слои общества; были созданы частные патрули, а некоторые неосторожные правонарушители были арестованы. Робеспьер поддерживал эти усилия, но после его смерти усердие блюстителей ослабло, «филле» появились вновь и процветали при Директории, когда женщины с большим сексуальным опытом стали лидерами моды и общества.