С этого горького момента Наполеон-администратор отошел в историю, а Наполеон-генерал в возрасте тридцати четырех лет обратил свою душу к войне. Он приказал арестовать всех британцев, все еще находящихся на территории Франции. Он приказал генералу Мортье немедленно взять Ганновер, пока ганноверский Георг III не превратил его в военную базу. Его бесила мысль о том, что на протяжении десятилетия конфликта Англия финансировала континентальные армии против Франции, блокировала французские порты, захватывала французское судоходство и французские колонии, и что при всех этих военных действиях она сама оставалась неуязвимой для нападения. И теперь он смирился с тем, что в более спокойные моменты отвергал как неосуществимую мечту: он попытается пересечь этот проклятый ров и заставить этих купцов и банкиров почувствовать прикосновение войны к своей земле и плоти.
Он приказал своим генералам собрать 150 000 человек и 10 000 лошадей на побережье в Булони, Дюнкерке и Остенде; он приказал своим адмиралам собрать и оснастить в Бресте, Рошфоре и Тулоне мощные флоты, которые, когда будут готовы к плаванию и сражению, должны были пробиться через сетку британских судов к гаваням, которые миллион рабочих должны были подготовить для них вокруг Булони; и в этих гаванях люди должны были построить сотни транспортных судов всех видов. Он сам неоднократно покидал Париж, чтобы осмотреть лагеря и доки, отметить ход работ и вдохновить солдат, моряков и рабочих активным присутствием, которое должно было казаться им залогом цели и победы.
В проливе Ла-Манш британские военные корабли несли вахту, а вдоль английского побережья — в Дувре, Диле и других местах — сотни тысяч патриотов днем и ночью несли вахту, решив до смерти противостоять любой попытке вторгнуться на их неприкосновенные берега.
V. ВЕЛИКИЙ ЗАГОВОР: 1803–04 ГГ
В ночь на 21 августа 1803 года английский фрегат под командованием капитана Райта доставил через Ла-Манш из Англии восемь французов под предводительством Жоржа Кадудаля, ярого лидера непримиримых шуанов. Они высадились на скалистом утесе близ Бивиля в Нормандии, где туземцы в союзе с ними подтянули их на веревках. 10 декабря капитан Райт доставил из Англии в Бивиль вторую группу заговорщиков, в том числе эмигрировавшего дворянина Армана де Полиньяка. На третьем переходе, 16 января 1804 года, капитан привез Жюля де Полиньяка, а также французских эмигрантов-генералов Пишегрю и Лажоле. Пишегрю после громких побед в революционных войсках замышлял реставрацию Бурбонов, был обнаружен и бежал в Англию (1801). Все три группы добрались до Парижа, где их спрятали в домах роялистов. Позже Кадудаль признался, что планировал похитить Наполеона, а в случае сопротивления Наполеона — убить его.79 Можно полагать, что «Кадудаль был снабжен британским правительством траттами на миллион франков, чтобы дать ему возможность организовать восстание в столице»;80 но нет никаких доказательств того, что британское правительство дало согласие на убийство.
Заговорщики откладывали действия, рассчитывая, что граф д'Артуа, младший брат Людовика XVI, присоединится к ним в Париже,81 готовый заменить Наполеона; но он не приехал. Тем временем (28 января 1804 года) Пишегрю посетил генерала Моро и попросил его о сотрудничестве; Моро отказался присоединиться к попыткам восстановить Бурбонов, но предложил себя в качестве правителя Франции, если Наполеон будет смещен.82 Примерно в это же время Бернадот передал Жюльетте Рекамье имена двадцати генералов, которые, как он заявил, были преданы ему и стремились восстановить «истинную республику».83 «Я могу с полным правом сказать, — вспоминал Наполеон на острове Святой Елены, — что в течение месяцев с сентября 1803 года по январь 1804 года я сидел на вулкане».84
26 января шуан по имени Керель, который был арестован за три месяца до этого и вскоре должен был быть казнен, раскрыл детали заговора в обмен на смягчение приговора. Руководствуясь его признанием, медлительная полиция Клода Ренье нашла и арестовала Моро 15 февраля, Пишегрю — 26 февраля, братьев Полиньяк — 27 февраля, а Кадудаля — 29 марта. Кадудаль с гордостью признался, что планировал отстранить Наполеона от власти и что ожидал встречи с французским принцем в Париже; однако он отказался назвать имена своих сообщников по заговору.85
Тем временем английский агент по имени Дрейк собирал другую группу заговорщиков в Мюнхене или в его окрестностях, планируя поднять восстание против Наполеона в новых французских областях на западном берегу Рейна. Если верить Меневалю, «приказ Тайного совета [британского] короля предписывал французским изгнанникам переселиться на берега Рейна под страхом лишения пенсии; а постановление устанавливало размер жалованья, положенного каждому офицеру и каждому солдату».86 Когда шпионы Наполеона сообщили ему об этих событиях, он пришел к выводу, что среди этих эмигрантов находится принц Бурбонов, которого ждали лондонские заговорщики. Графа д'Артуа среди них обнаружить не удалось, но в маленьком городке Эттенхайм, расположенном в шести милях к востоку от Рейна в курфюршестве Баден, агенты Наполеона обнаружили, что он живет в видимой тишине, за исключением редких, но подозрительных визитов в Страсбург87-Луи-Антуан-Анри де Бурбон-Конде, герцога д'Энгиена, сына герцога де Бурбона и внука принца де Конде.
Когда об этом доложили Наполеону, он пришел к выводу, что тридцатидвухлетний герцог возглавляет заговор с целью его низложения. Откровения Кереля и аресты, недавно произведенные в Париже, привели некогда бесстрашного генерала в состояние возбуждения — возможно, страха и гнева, — которое торопило его с принятием решений, которые он всегда защищал, но (несмотря на его протесты88), возможно, втайне сожалел. Он послал генералу Орденеру распоряжение направить вооруженные силы в Эттенхайм, арестовать герцога и доставить его в Париж. Герцога схватили в ночь с 14 на 15 марта 1804 года, а 18 марта он был заключен в крепость Венсенн, расположенную в пяти милях к востоку от Парижа.
20 марта Наполеон приказал военному суду в составе пяти полковников и одного майора отправиться в Венсенн и судить герцога по обвинению в том, что он, находясь на службе у Англии, взял в руки оружие против своей страны. Примерно в то же время он отправил генерала Савари, главу своей специальной полиции, наблюдать за заключенным и судом. Энгиен признался, что получил деньги от английских властей и надеялся ввести войска в Эльзас.89 Суд признал его виновным в государственной измене и приговорил к смертной казни. Он попросил разрешения увидеться с Наполеоном; суд отказал ему в этом, но предложил отправить Наполеону послание с просьбой о пощаде. Савари отклонил это предложение и приказал привести смертный приговор в исполнение.90
Тем временем Наполеон и его ближайшее окружение в Мальмезоне у Жозефины обсуждали судьбу герцога. Они предполагали, что он будет признан виновным, но следует ли его помиловать в качестве оливковой ветви для роялистов? Талейран, которому в 1814 году предстояло сопровождать реставрацию Бурбонов, советовал казнь как быстрый способ положить конец надеждам и заговорам роялистов; помня о своем участии в революции, он опасался за свое имущество, а возможно, и за свою жизнь, если Бурбоны вернутся к власти; он «хотел бы, — писал Баррас, — чтобы между Наполеоном и Бурбонами пролилась река крови».91 Камбасерес, самый хладнокровный и законопослушный из консульской тройки, выступал за отсрочку. Жозефина пала к ногам Наполеона и умоляла сохранить жизнь Энгиену, и ее мольбы поддержали дочь Гортензия и сестра Наполеона Каролина.
В то же время вечером Наполеон отправил в Париж Гюга Маре с посланием к государственному советнику Пьеру Реалю, в котором просил его отправиться в Венсенн, лично осмотреть герцога и сообщить о результатах в Мальмезон. Реаль получил послание, но, измученный дневными трудами, уснул в своей комнате и добрался до Венсена только в пять утра 21 марта. Энгиен умер перед расстрелом в 3 часа ночи на тюремном дворе. Савари, видимо, решив, что хорошо послужил своему господину, поскакал в Мальмезон, чтобы сообщить Наполеону эту новость. Наполеон удалился в свои личные апартаменты, заперся там и отклонил все призывы жены позволить ей войти.
Горькое осуждение прозвучало от роялистов и королевских особ. Они были потрясены идеей убийства Бурбона простолюдином. Кабинеты России и Швеции направили протесты в Ратисбонский сейм Священной Римской империи и предложили сделать вторжение в Баден вооруженных сил Франции предметом международного расследования. Сейм ничего не ответил, а курфюрст Бадена отказался оскорблять Францию. Царь Александр I поручил своему послу в Париже потребовать объяснений по поводу казни; Талейран ответил аргументом ad hominem: «Если бы, когда Англия планировала убийство Павла I, было известно, что авторы заговора скрываются в двух шагах от границы, разве они не были бы схвачены со всей возможной быстротой?»92 Уильям Питт был весьма утешен известием о казни; «Бонапарт, — сказал он, — теперь причинил себе больше зла, чем мы причинили ему с момента последнего объявления войны».93
Реакция в самой Франции оказалась мягче, чем многие ожидали. Шатобриан отказался от незначительной должности в Министерстве иностранных дел, но когда глава этого министерства, невозмутимый Талейран, давал бал 24 марта — через три дня после смерти Энгиена — на нем присутствовали двадцать представителей старой французской аристократии и представители всех европейских дворов.94 Через три месяца после этого события оно, очевидно, исчезло из поля зрения общественности. Однако Фуше, обычно внимательный наблюдатель, заметил по поводу казни: «C'est plus qu'un crime, c'est une faute» (Это больше, чем преступление, это ошибка).95
Возможно, Наполеон и испытывал какие-то угрызения совести, но он никогда не признавался в этом. «Эти люди, — говорил он, — хотели повергнуть Францию в смятение и уничтожить Революцию, уничтожив меня; мой долг — защищать Революцию и мстить за нее»… Герцог д'Энгиен был таким же заговорщиком, как и все остальные, и с ним нужно было поступить именно так…Мне пришлось выбирать между непрерывным преследованием и одним решительным ударом, и мое решение не вызывало сомнений. Я навсегда заставил замолчать и роялистов, и якобинцев».96 Он дал им понять, что с ним «нельзя шутить».97 что и его «кровь — не вода в канаве».98 Он не без оснований полагал, что вселил страх смерти в сердца роялистских заговорщиков, которые теперь могли убедиться, что кровь Бурбонов их не спасет. На самом деле больше роялистских заговоров с целью лишить Наполеона жизни не было.
В случае с заговорщиками, арестованными в Париже, он вел себя более осторожно и публично. Судебные процессы должны были быть открытыми, и прессе разрешалось подробно освещать их. Хотя Буррьенн выступал против казни Энгиена, Наполеон попросил его присутствовать на суде и дать ему отчет о ходе событий. Пишегрю не стал дожидаться суда: 4 апреля он был найден мертвым в своей камере, задушенным собственным шарфом. В других случаях вина была признана или очевидна; но в случае с Моро не было доказано ничего, кроме того, что он открыто враждовал с Наполеоном и скрывал от властей, что Пишегрю и другие намеревались свергнуть его с престола силой. 10 июня 1804 года суд огласил приговор: девятнадцать заговорщиков были приговорены к смерти, Моро — к двум годам тюремного заключения. Кадудаль умер без покаяния 28 июня. Из оставшихся восемнадцати Наполеон помиловал двенадцать, включая двух Полиньяков. Моро спросил, нельзя ли заменить приговор на ссылку; Наполеон согласился, хотя и предсказал, что Моро будет продолжать плести заговоры против него.99 Моро отправился на корабле в Америку, пробыл там до 1812 года, вернулся и поступил на службу в русскую армию, сражался с Наполеоном под Дрезденом (29 августа 1813 года), умер от ран (2 сентября) и был похоронен в России.
VI. ПУТЬ К ИМПЕРИИ: 1804 ГОД
Размышляя о заговоре, Наполеон задавался вопросом, почему ему приходится выполнять свою работу под постоянной угрозой убийства, в то время как правители, неоднократно выступавшие против Франции, — Георг III Английский, Франциск II Австрийский и Священная Римская империя, Фридрих Вильгельм III Прусский и Александр I Российский — могли рассчитывать на сохранение своего господства до самой смерти и на упорядоченную передачу суверенитета своим естественным или назначенным наследникам. Этого не могло быть потому, что они подчинили свою политику и назначения демократическому контролю; это было не так. Очевидно, секрет их безопасности заключался в их «легитимности» — санкции на наследуемое правление со стороны общественного мнения, сформированного в привычку на протяжении поколений и веков.
В частном порядке — и все реже — Наполеон мечтал об абсолютной, освященной, передаваемой по наследству власти, даже о династии, которая могла бы обрести печать и ауру времени. Он чувствовал, что задачи, которые он жаждал решить, требуют стабильности и непрерывности абсолютного правления. Вспомните Цезаря — как он принес римские законы и цивилизацию в Галлию, изгнал германцев за Рейн и завоевал титул imperator, главнокомандующего; а разве не он, Наполеон, сделал все это? Чего мог бы добиться Цезарь, если бы его не убили? Вспомните, как многого добился Август за сорок один год императорской власти, освободившись от плебейского хаоса, с которым покончил Цезарь, и опираясь на поддержку сената, достаточно мудрого, чтобы подчинить болтовню гению. Наполеон, сын Италии, поклонник древних римлян, мечтал о такой беспрепятственной преемственности и о привилегии, которой пользовались императоры второго века, — выбирать и обучать преемника.
Но он также думал и часто говорил о Карле Великом, который за сорок шесть лет правления (768–814) навел порядок и процветание в Галлии, распространил законы франков как цивилизующую силу на Германию и Италию и добился — или добился — посвящения в папы; разве не он, Наполеон, сделал все это? Разве не он восстановил во Франции религию, которая сдерживала языческий разгул, развязанный революцией? Разве не он, подобно Карлу Великому, заслужил пожизненную корону?
Август и Карл Великий, эти великие реставраторы, не верили в демократию; они не могли подвергать свои выверенные и взвешенные суждения, свои далеко идущие планы и политику язвительной критике и безрезультатным дебатам развращенных делегатов народных симпатий. Цезарь и Август познакомились с римской демократией во времена Милона и Хлодия, подкупавших избирателей; они не могли управлять по велению бездумной толпы. Наполеон видел парижскую демократию в 1792 году; он чувствовал, что не может принимать решения и действовать по указке разгоряченных толп. Пора было объявить Революцию закрытой, закрепить ее основные завоевания и положить конец хаосу, беспокойству и классовой войне.
Теперь, наказав роялистов казнью, он был готов согласиться с их основным утверждением — что Франция не готова ни эмоционально, ни психологически к самоуправлению, и что некая форма авторитарного правления необходима. В 1804 году, по словам мадам де Ремюза, «некоторые лица, тесно связанные с политикой, начали утверждать, что Франция чувствует необходимость абсолютного права в правящей власти. Политические придворные и искренние сторонники Революции, видя, что спокойствие страны зависит от одной жизни, обсуждали нестабильность консульства. Постепенно мысли всех вновь обратились к монархии».100 Наполеон был с ними согласен. «Французы, — заметил он мадам де Ремюза, — любят монархию и все ее атрибуты».101
Для начала он снабдил их атрибутикой. Он заказал официальные костюмы для консулов, министров и других членов правительства; бархат занял видное место в этих одеждах, отчасти для того, чтобы поощрить лионских производителей. Наполеон взял на личную службу четырех генералов, восемь адъютантов, четырех префектов и двух секретарей (Меневаль просил о помощи). Консульский двор по сложности этикета и протокола сравнялся с королевским двором. Граф Огюст де Ремюза был назначен ответственным за этот ритуал, а его жена Клэр возглавила четверку дам, сопровождавших Жозефину. Ливреи слуг и богато украшенные кареты добавляли официальной жизни еще большей сложности. Наполеон соблюдал все эти формы на публике, но вскоре укрылся в простоте своего частного образа жизни. Тем не менее он благосклонно относился к придворным празднествам, маскарадным балам и официальным визитам в оперу, где его жена могла демонстрировать платья, напоминающие о другой экстравагантной королеве, недавно жалко умершей. Париж потакал ему, как он потакал Жозефине; в конце концов, разве нельзя было позволить некоторые пышности и причуды этому молодому правителю, который к победам Цезаря добавлял государственную мудрость Августа? Казалось бы, так естественно, что imperator должен стать empereur.
Как ни странно, многие группы населения во Франции без возмущения воспринимали слухи о надвигающейся короне. Около 1 200 000 французов купили у государства имущество, конфискованное у церкви или у эмигрантов; они не видели никакой защиты для своих титулов, кроме предотвращения возвращения Бурбонов; и они видели в постоянстве власти Наполеона лучшую защиту от такого бедствия. Крестьяне рассуждали точно так же. Пролетариат был расколот; он все еще любил Революцию, которая во многом была делом его рук, но эта любовь угасала по мере того, как он наслаждался стабильной работой и хорошим заработком, которые принесло консульство; и он не был застрахован растущего культа славы или очарования империи, которая могла бы превзойти по великолепию любую из тех, что соперничали с Францией. Буржуазия с подозрением относилась к императорам, но этот потенциальный император был верным и эффективным их человеком. Юристы, воспитанные на римском праве, почти все выступали за превращение Франции в imperium, который продолжит дело Августа и императоров-философов от Нервы до Марка Аврелия. Даже роялисты, если им не удастся заполучить родовитого Бурбона, сочтут шагом вперед восстановление монархии во Франции. Духовенство, хотя и знало, что благочестие Наполеона было политическим, было благодарно за восстановление церкви. Почти все сословия за пределами Парижа считали, что только стабильное монархическое правительство способно контролировать индивидуалистические страсти и классовые противоречия, бушующие под корой цивилизации.
Но были и отрицательные голоса. Париж, совершивший Революцию и страдавший за нее душой и телом, не мог без явного или тайного сожаления оставить ее в покое со всеми ее более или менее демократическими конституциями. Оставшиеся в живых лидеры якобинцев видели в предполагаемых переменах конец своей роли в управлении Францией, а возможно, и своей жизни. Люди, голосовавшие за казнь Людовика XVI, знали, что Наполеон презирает их как цареубийц; они должны были полагаться на Фуше, чтобы защитить их, но Фуше мог быть снова смещен. Генералы, надеявшиеся разделить и поделить власть Наполеона, проклинали движение, которое готовилось облачить в королевский пурпур этого «хлыща» с Корсики.102 Философы и эрудиты Института оплакивали, что один из его членов планирует утопить демократию в имперском плебисците.
Даже в почти королевской семье царило разделение настроений. Жозефина страшно противилась любому движению к империи. Наполеон, став императором, еще сильнее жаждал наследника, а значит, и развода, поскольку от нее он ничего не мог ожидать; так что весь ее ослепительный мир платьев и бриллиантов мог рухнуть в любой момент. Братья и сестры Наполеона уже давно призывали его развестись; они ненавидели креолку как беспутную соблазнительницу, мешающую их собственным мечтам о власти; теперь они поддерживали стремление к империи как шаг к смещению Жозефины. Брат Жозеф сформулировал аргумент, что заговор Кадудаля и Моро решил вопрос о провозглашении наследственного титула. Если Наполеон был консулом на время, то его можно было свергнуть главным переворотом; если же он был пожизненным консулом, то требовался удар убийцы. Он принял наследственный титул как щит; таким образом, убить его было бы уже недостаточно; пришлось бы свергнуть все государство. Правда в том, что природа вещей склонялась к наследственному принципу; это было делом необходимости.103
Советники, сенаторы, трибуны и другие члены правительства шли на уступки желаниям Наполеона по простым причинам: согласие лишь уменьшило бы свободу дебатов, которая и так была ничтожной; противодействие могло бы стоить им политической жизни; раннее уступчивость могла бы принести богатую награду. 2 мая 1804 года законодательные органы приняли тройное предложение: «1. Чтобы Наполеон Бонапарт… был назначен императором Французской республики; 2. Чтобы титул императора и императорская власть были наследственными в его семье… 3. Позаботиться о сохранении равенства, свободы и прав народа во всей их полноте». 18 мая Сенат провозгласил Наполеона императором. 22 мая зарегистрированные избиратели Франции, подписав бюллетени индивидуально, одобрили этот свершившийся факт 3 572 329 голосами «за» против 2569 «против». Жорж Кадудаль, услышав эту новость в своей тюремной камере, заметил: «Мы пришли сюда, чтобы дать Франции короля; мы дали ей императора».104
ГЛАВА VIII. Новая империя 1804–07
I. КОРОНАЦИЯ: 2 ДЕКАБРЯ 1804 ГОДА
НАПОЛЕОН потихоньку перешел на имперский лад. Еще до плебисцита он начал (май 1804 года) подписывать свои письма и документы только своим именем; вскоре, за исключением официальных документов, он сократил его до простого N; а со временем этот гордый инициал появился на памятниках, зданиях, одежде, каретах… Он стал говорить о французском народе уже не как о «гражданах», а как о «моих подданных».1 Он ожидал большего почтения от своих придворных, более быстрого согласия от своих министров; однако он с мрачным молчанием сносил аристократические манеры Талейрана и с некоторым удовольствием принимал непочтительное остроумие Фуше. Ценя помощь Фуше в выслеживании заговорщиков, он восстановил его (11 июля 1804 года) на прежнем посту министра полиции. Когда Наполеон решил умерить независимость мысли и слова Фуше, напомнив ему о том, что он голосовал за смерть Людовика XVI, Фуше ответил: «Совершенно верно. Это была первая услуга, которую мне довелось оказать Вашему Величеству».2