— Это неплохо, — сказал Бармаш.
— Если бы еще немецкий язык знать, — добавил Толя.
— Ничего, и гранатами поговорим с оккупантами. Да и так очень хорошо, — сказал высокий артиллерист, — теперь можно смело к фронту добираться.
— К фронту? — спросил Бармаш. — К фронту еще успеем. — Решительно, с ударением на каждом слове, словно что-то припомнив, сказал: — Пока еще здесь дела есть. Есть кое-какие долги. Расплатиться нужно… Поехали! — приказал он Толе и, посвежевший, бодрый, живо вскочил в кабину.
Теперь он сам направлял машину, показывая Толе, куда ехать. Дорогу он знал. Адрес твердо запомнил еще тогда, когда давал клятву товарищам отомстить, и никогда потом об этой клятве не забывал.
В тот же день поздно вечером немецкая черная машина въехала в большое село и остановилась на базарной площади. Ее сразу окружило несколько мальчишек. Они заглядывали в середину, боязливо отскакивали, спрашивая издали:
— Пан, ком сигарету на яйка!
— Мыла!
— Соли!
— Дам яйка, есть шнапс — самогонка!
Из кабины выглянул офицер и пальцем поманил ребят к себе. А когда ребята подошли ближе, каждую минуту готовые удрать, он дал им по сигаретке и, к огромному их удивлению, заговорил по-украински:
— Как называется это село?
Ребята ответили.
— Яйков мне не нужно. Вы вот лучше скажите: есть у вас такой Петро Горб?
— Есть! Он полицай!
— Кто знает, где он живет?
— Я.
— Садись. Покажешь — получишь папиросы… Заводи!
Машина тронулась…
А наутро за Лысянкой черное авто свернуло в сторону, взяло наискось немного назад и нырнуло в густые и просторные леса.
Остановились неподалеку от Холодного Яра над гайдамацким Черным шляхом. Горба вытолкнули из машины.
Наступил час его смерти.
Но он был таким ничтожным, что даже умереть достойно не смог. В нем уже не было ничего человеческого. Просто жалкий урод, словно мешок, набитый студнем. На него, прибитого, раскисшего, противно было смотреть. Казалось, что и жизнь-то отнимать не у кого. Он вызывал даже не злость, а только отвращение. На него жаль было и пули. Но предатель должен быть наказан сурово и беспощадно. Его зацепили веревкой, подтянули на осину. Так и оставили качаться над Черным шляхом, на страх всем предателям.
38
Дорога идет вверх между высокими, редкими соснами. Навстречу катятся немецкие машины, и солдаты, высовываясь из окон, механически поднимают руки в знак приветствия.
Заходит солнце… Машина Бармаша останавливается в полесском селе под Черняховом. Сельский староста выбегает навстречу с приторно-угодливой улыбкой. Семенит вокруг хлопцев и самозабвенно лепечет отвратительным сладеньким голоском:
— Панам шляфен? Панам эссен? Айн момент! Я сейчас, сию минуту…
От этого делается невыносимо гадко и вместе с тем разбирает смех. Ужинать Бармаш отказывается и загоняет машину в первый указанный старостой двор.
Хозяева — старики и невестка — принимают их молча, со сдержанной неприязнью. В глазах у них усталость и плохо скрытая злость.
Случается в опасные минуты, когда нельзя и шевельнуться, тебе, как назло, именно теперь хочется заговорить и закурить… Бармашу не терпится поговорить с хозяевами, он чувствует в них своих людей, но нельзя. И он сдерживает свой порыв. Наедине сурово предупреждает товарищей. Они — немцы, ни слова не понимают по-украински. Они должны молчать. Он уж как-нибудь сам…