И, собственно, это было все. Осталось ждать долгих двадцать минут.
Бармаш подошел к столу.
Тут стояла недопитая бутылка водки. Давно не слышанный запах щекотал ноздри. Кажется, уже с полгода он не видел водки. Взял в руки бутылку, посмотрел на свет, глубоко втянул воздух, поколебался и потом решительно размахнулся и бросил бутылку в открытое окно. Прислушался, как она где-то там плюхнулась в песок, взял со стола коробку с сигаретами. Спокойно набил ими деревянный портсигар, остаток передал товарищам и только тогда сел и неторопливо закурил.
Сидел так некоторое время, затягиваясь ароматным дымом и совсем не обращая внимания на пленных. Зато они из своего угла смотрели на него широко открытыми глазами. Гитлеровцы до безумия боялись и в то же время удивлялись ему — это было написано на их лицах. Кто-то из них даже от любопытства и нетерпения высунулся вперед и заскрипел стулом. Бармаш взглянул туда, и они — все, как один, — плотно прижались к стене и испуганно, воровато забегали глазами по полу. Бангоф-офицер попробовал улыбнуться кислой, предупредительной улыбкой. Бармаш поймал эту улыбку и почему-то вспомнил свой плен, жандарма с фотографиями повешенных, и его охватили отвращение и гнев. Он стремительно поднялся со стула и, приказав кончать с гитлеровцами, снова вышел на перрон. Было без пяти одиннадцать. Быстро, по старой детской привычке, нагнулся и приложил ухо к рельсу. Рельс глухо гудел и еле заметно вздрагивал. Эшелон приближался.
— Стрелку перевели?
— Перевели.
А там впереди уже блеснуло, прорвалось сквозь деревья слепящим лучом, заиграло черными тенями и круглый, огненно-красный глаз железного коня запрыгал между стволами елей, то скрываясь за кустами, то снова показываясь в просветах и увеличиваясь. Эшелон полным ходом приближался к станции.
— Семафор! Быстрое семафор! — мгновенно вспомнив о нем, крикнул Бармаш.
— Сделано! Давно сделано! — послышался за его спиной густой бас бывшего кассира.
Эшелон приближался, казалось, на бешеной скорости. И какая-то необыкновенная, безумная радость охватила Бармаша при мысли о том, что он теперь диктует свою волю оккупантам. Это было какое-то страшное напряжение нервов, предчувствие давно желанной мести, неудержимой потребности уничтожить, сломать все разом, одним ударом. Это было чувство, которое появляется у солдат после первых минут боя, чувство, которое гонит только вперед и не дает думать ни о чем другом. Все тело напряжено и готово воспринять только один бешеный взрыв чувств, который сольется с другим — взрывом железа.
Поезд с неистовым грохотом приближался, рос, мчался прямо на Бармаша. Огненное око его ударило снопом лучей сюда, на перрон. Рельсы, стены дома, круглые бока цистерн заполыхали отблесками пламени. Белые стволы берез смешались с черными тенями вагонов, запрыгали, закружились в безумно быстром танце.
На полном ходу поезд подлетел к станции, заскрежетал, покачнулся на стрелках и всей силой своей тяжести с разгона врезался в хвост цистерн. Бармаш ничего не видел. Услышал только тяжелый, словно взрыв, удар, от которого вздрогнула и закачалась под ногами земля, потом — частый, набегавший волнами грохот, похожий на гром. Погасло, осколками разлетелось огненное око, а из того места, где был паровоз, валили клубы черного дыма.
— Огня! — приказал Бармаш, прислушиваясь к грохоту, эхом отозвавшемуся где-то за далекими лесами.
Несмело, слабыми язычками огня, запылала первая цистерна. За ней вторая, третья…
Все было еще в движении. Тяжело пыхтя, захлебываясь в предсмертном хрипении, весь объятый дымом и паром, лежал на боку, скатившись с насыпи, паровоз. Колеса все еще крутились. Средние вагоны, подскочив вверх, сорвались с рельсов в сторону, а на них наскакивали и громоздились крайние теплушки, платформы и зеленые почтовые вагоны. Скрежетало железо, трещало дерево, оглушительно звенели стальные тарелки буферов. Безумные вопли людей вплетались в этот адский грохот пронзительным и невыносимым воем. Серые фигурки в касках корчились, выползали из-под обломков, куда-то бежали, охваченные страхом и болью. А вокруг щелкали выстрелы автоматов и винтовок. Разгоревшись, взорвалась первая цистерна. Тяжелые куски железа тоскливо завыли где-то высоко, над верхушками деревьев. Огонь перебросился на кучи вдребезги разбитых вагонов. Под легким дуновением ветерка пламя заходило живыми волнами. Со злым шипением, грохотом и свистом взрывались охваченные огнем цистерны. Это был какой-то сумасшедший танец мгновенно ожившего и разъяренного железа, которое лопалось, ломалось, раскаленными кусками кружилось в воздухе.
То затухая, то снова воспламеняясь ярким пламенем, горели вагоны. Корчились и изгибались в пламени блестящие черные автомашины и внезапно проваливались сквозь прогоревшее дно платформ. Новенький самолет стоял некоторое время целым, подняв вверх тонкие крылья, словно раздумывая. Но вдруг огонь пробился откуда-то из-под фюзеляжа, злобно зашипела краска, и черный дым поднялся вверх, окутывая самолет. Огонь разрастался, ширился. Все вокруг заволокло дымом. А в дыму мелькали черные, страшные сейчас мстители Бармаша.
Сам Бармаш, словно высеченный из камня, освещенный отблесками пожара, неподвижно стоял на перроне.
Пламя перебросилось на деревянные стены вокзала и, облизывая их горячими язычками, буйным красноватым хмелем поползло вверх. Вокруг бушевал огонь. И всем существом своим Бармаш слился с этой огненной стихией, казалось, стал ее душой. Будто от безумной боли, в жарком пламени скрючивались перед его глазами толстые железные прутья, и Бармашу чудилось, что это он, его сила и ненависть ломают, разбрасывают и скручивают в жаркие клубки всю эту гору железа и человеческих тел.
Бармаш не чувствовал времени. Прошло десять минут или больше — он не знал. Партизаны работали четко и быстро. Приказывать и подсказывать не приходилось. Спасали то, что было необходимо. Отряду требовалось немного оружия — несколько автоматов, два пулемета, гранаты, а также немного одежды и еды, две бочки бензина. Все остальное без сожаления предали огню. Чудом удалось спасти уцелевшую от взрывов грузовую автомашину.
Огонь разрастался, он уже достиг хвоста разбитого эшелона. Где-то там, за деревьями, звонко взорвался первый снаряд (ими было нагружено несколько вагонов). Град осколков посыпался на лес и на станцию.
Когда снаряды начали взрываться и вокруг поднялась бешеная канонада, Бармаш дал приказ отступать.
Две машины, нырнув в чащу леса, помчались на север, к границам Белоруссии. А позади них еще долго бушевало пламя пожара, освещая дорогу, полыхая в зелени деревьев, между смолисто-черными стволами высоких елей. Долго еще зарево пожара ярко-оранжевыми сполохами лизало тучи, долго раздавался вокруг гулкий гром, от которого содрогалась земля.
40
Машина уходила в глубь полесских лесов, навстречу занимающемуся утру…
Бармаш сидел в кабине с поднятым стеклом, влажный лесной ветер охлаждал его щеки.
Позади остался, скрылся за деревьями разгромленный полустанок. Утихал в груди горячий вихрь первого, выношенного в мечтах удара по врагу, спадала нервная напряженность. И, будто без всякой связи, неожиданно возникло в мыслях слово «Молния»… Они действительно ударили по этому полустанку, как молния, но… не только потому… Было еще что-то. Там, в далеких теперь Подлесных и Терногородках, где остался и неведомо почему вспомнился теперь почти неизвестный ему белявый парень Дмитро и тот одноглазый Микита, который проглотил «Молнию», и незнакомая «чудесная девушка» Яринка. Там была и связывалась именно с ними еще какая-то таинственная и неизвестная «Молния». «Молния», которая печатала листовки, действовала и боролась, несмотря ни на что… Выходит, воевать можно всегда и везде? Всюду, где только есть враг!.. Почему бы и ему не бить врага, где удобнее, и как можно скорее? Сейчас, вот здесь, не теряя времени на далекие, рискованные и, может быть, неосуществимые передвижения, хотя бы и к линии фронта?.. Почему?!
И уже после этой мысли откуда-то со стороны, из темной глубины лесов, в этом непроглядном мраке на него нахлынули воспоминания… Синюха… Вытоптанная рожь… Больница… Терногородский концлагерь… Черная лента степной дороги… Бабушка Ганна, Оксанка… Товарищи над черной пропастью ямы перед расстрелом… И печально-проникновенные слова Славкиного стиха:
Хотелось сосредоточиться, хотя бы краешком глаза заглянуть вперед, подумать о наступающем утре.
Но сосредоточиться было трудно.
Завтра утром… Никто в тот момент не знал и не мог знать своей завтрашней судьбы.