— На машину! — скомандовал Бармаш. — А остальные — как хотите.
— Все идем! — крикнул кто-то из пленных.
— Тогда разговор другой, — Бармаш вынул пистолет из кобуры. — Договорились по-доброму, и поставим точку.
Первая его пуля попала в испачканного грязью фашиста, взбиравшегося на насыпь. Но больше ему стрелять не пришлось. Двух немцев оглушили лопатами на месте. Третий, забыв об оружии, бросился бежать, но Коваль подставил ему ножку и уложил ударом приклада. Ярость, злоба, нашедшие теперь выход, охватили пленных. Они неистово рубили гитлеровцев лопатами, пока Бармаш не приказал:
— А теперь соберите оружие и четверо переоденьтесь.
Всколыхнулись, разошлись и снова сошлись зеленые волны озера над гитлеровцами. Плавно шумели сосны, и что-то испуганно лопотали трепетные листья березы. Молчал суровый лесной край. И черная дорога, извиваясь, гудела под скатами тяжелой автомашины.
39
Машина мчалась на север.
Пестрели по обе стороны зеленые, синие, желтые и белые поля в кипени цветения и созревания. Мелькали деревья, кусты. Рельсы железной дороги, отливая тусклым блеском, стрелой уносились куда-то назад — то левее, то правее шоссе…
И была после этого летняя ночь и небольшой полустанок в густой березовой роще. Прорезав березняк, рельсы устремлялись на волнистый простор песчаных бугров, поросших жесткой травой чаполотью и кустами ольховника. Потом снова утонули в черной и густой чаще елей, в темных полесских дебрях.
Тихо и пусто было вокруг. В высоком небе плавали дымчатые, редкие облака, а серпастая луна то пряталась за ними, то выплывала, играя густыми тенями, то разбрасывая их по земле, то сглаживая свои узоры.
Позади был Коростель — узел, от которого разбегались железные нервы рельсов на Киев, Житомир, Новоград-Волынский и затем на Ровно, Винницу, Шепетовку. И еще дальше — в глубь юга и запада — до самого центра Германии. Впереди — на Овруч, на Мозырь, Могилев и потом к фронту — шла единственная колея, разветвляясь где-то там, в центре Белоруссии.
Тут было глухо, пустынно, защищено лесами. Немецкое командование, еще не совсем напуганное, самоуверенное и потому беспечное, даже не думало о той беспощадной «войне на рельсах», какая развернется здесь немного позже.
На коротенькой запасной колее под ветвями берез стоял длинный эшелон с цистернами, полными бензина. Тут его застала ночь. Немцы не решались везти бензин ночью. Цистерн было около двадцати, а сопровождало их десять человек вместе с машинистом да еще станционных служащих человек пять. А кругом черная полесская ночь, густые леса, безлюдье. Далеко где-то села, отдаленные домики, хутора.
Жутко по ночам на Полесье врагу. Плохо как-то и тоскливо шумят и стонут высокие ели, навевают страх и одиночество. Черные мохнатые тени подступают к полустанку. Острые когти сосен скребут в темноте стекла окон, и невольно тянутся немцы в кружок, к свету, теплу и человеческому голосу.
— Дикая страна, — сказал начальник эшелона, садясь за стол в комнате бангоф-офицера.
— Страшная страна, — ответил бангоф-офицер, водя вокруг утомленными глазами и прислушиваясь.
— Шумит и шумит, — продолжал начальник эшелона.
— Неприятно шумит, очень уж уныло, — бросил бангоф-офицер.
И оба замолчали, задумались.
В соседней комнате молча сидели еще двое — старенький телеграфист и помощник бангоф-офицера. А в маленьком, узеньком пассажирском зале расположилась команда эшелона. Солдаты одну за другой курили папиросы и говорили вполголоса, словно боялись нарушить непривычную и загадочную тишину. Полесский шум елей навевал думы о недалеком фронте, рассказы о партизанах. И только двое караульных не спеша обходили длинный эшелон, поеживаясь от студеного ветерка и дурных предчувствий. Боязливо вглядывались в темные заросли кустов, прислушивались к треску сухих ветвей и шелесту листьев.
Тихо, пусто окрест. Только откуда-то из-за деревьев, где должно быть шоссе, долетает еле уловимый шум мотора. Кажется, что он приближается, усиливается и потом опять постепенно затихает, отдаляется.
Часовой с минуту прислушивается. К нему подходит его напарник. Они долго стоят вместе.
— Страшно ехать ночью на машине по этим лесам, — наконец бросает один, и они снова расходятся в разные стороны.
В доме ничего не слышали. Бангоф-офицер попросил своего помощника подать ему бутылку шнапса и коробку с сигаретами. Помощник принес то и другое. А старый телеграфист вслед за ним положил на стол длинную узенькую ленту: «Товарный эшелон из Коростеня. Прибудет в одиннадцать и пройдет не останавливаясь». Офицер посмотрел, кивнул головой и сказал:
— Так… Оружие для фронта.
И, наклонив бутылку над стаканом, взглянул на дверь, да так и застыл с наклоненной бутылкой и раскрытым от удивления ртом… На пороге комнаты стоял незнакомый обер-лейтенант, неизвестно откуда взявшийся, будто с неба свалился, потому что ни шагов, ни скрипа дверей не было слышно. Он стоял в темном проеме двери, держа на руке автомат, и не то улыбался, не то просто щурил непривычные к свету глаза.
Бангоф-офицер встретился с ним взглядом и минуту сидел неподвижно, огорошенный неожиданностью. Наконец опомнился, тряхнул головой, как бы отгоняя привидение, и поставил бутылку на стол. И тотчас автомат странного обер-лейтенанта оказался на уровне его головы.
— Спокойно! — приказал обер-лейтенант. — Руки вверх…
Определенного, заранее обдуманного плана относительно этого полустанка у Бармаша не было. Сначала он решил только разведать, а уж потом думать о чем-то более существенном.