— Вас, вас?! — злобно заревел он хриплым голосом и медленно поднялся, грузный и дряблый, на тонких, как палочки, ногах. — Арбайтен, ферфлюхт! — еще более грозно заревел он, выкатывая мутные от водки глаза.
Пленные не торопясь встали и неохотно принялись за работу.
— Шнеллер, шнеллер! — совсем озверев, кричал Апель, размахивая палкой.
Они сошли с дороги, начали засыпать землей глубокую канаву возле размытого мостика. Апелю почему-то это не понравилось.
— Век! — закричал немец. — Дорт! — показал он палкой на овраг и начал сталкивать пленных с насыпи вниз.
Он стоял теперь над ними, широко размахивая руками, пошатываясь и безудержно ругаясь. Понять, чего он хочет, никто не мог. Бармаш различал только отдельные слова: «Паршивые свиньи, лодыри…» и еще что-то о том, что они теперь в его руках и будут делать все, что он захочет.
Пленные слушали все это молча, хотя в груди у каждого клокотало.
Поняли наконец, но не сразу. Апель приказывал переносить вымытые водой камни к основанию моста.
Все наклонились к земле, подбирая камни. Четверо, а с ними и Толя Шевцов, вместе взялись за большой, пуда на четыре, обломок. Но только начали поднимать его, как услыхали нетерпеливый, почти звериный рев. Апель пулей слетел с насыпи вниз, топал ногами, орал, угрожал. Во все стороны сыпались палочные удары. Разогнав четверку, усталый Апель умолк. Отдышавшись, жестом подозвал к себе Толю Шевцова.
— Бери один, — приказал он, толкая ногой тяжелый камень. — Берн один. Один бери, лодырь!
Толя непонимающе, сбитый с толку, смотрел на него. Шутит он или в самом деле?
— Арбайтен! Шнеллер! — взревел Апель и огрел Толю палкой по спине.
Парень быстро нагнулся, напрягая все силы, взялся за камень. Но камень даже не сдвинулся с места.
— Шнеллер! — орал, надуваясь, Апель.
Толя весь посинел от натуги, но камень сдвинуть так и не смог. Парень поднял вверх лицо и глянул на Апеля, разводя руками… Тогда Апель в бешенстве изо всей силы ударил Толю по голове. Согнувшись, палка рассекла кожу на щеке. Брызнула и потекла за воротник струйка горячей крови. Толя пошатнулся. Но Апель, ослепленный злобой, водкой и кровью, бил с остервенением. Бил уже лежачего и совсем беспомощного! Сломав палку, начал пинать ногами беззащитного и вконец обессилевшего.
А вокруг стояли пленные с белыми как мел лицами. Глаза их горели страшным, болезненным огнем, обескровленные губы дрожали.
36
Увидев кровь на Толиной щеке, Бармаш почувствовал горячий толчок в груди, от которого весь задрожал. Последнее время он стал нервным и сдерживать себя мог только необыкновенным усилием воли. На этот раз он забыл о выдержке. Все тело Бармаша трепетало от гнева, у него перехватило дыхание. А когда он увидел кровь, увидел безвольное, ничем не защищенное от зверских побоев, растерзанное на земле тело товарища, жгучая, какой никогда еще не чувствовал в себе, злость подхватила его и понесла… Все пошло кругом, в глазах потемнело, а тяжелая лопата в руках показалась легче перышка. Неожиданно для товарищей она молнией сверкнула под солнцем, погасла. Опять сверкнула. И опять… Ослепленный ненавистью, он даже не смотрел, куда бьет, молотил вслепую и попадал точно. Остановился лишь тогда когда его оттянули товарищи. «Хватит… готов…» Стоял, запыхавшись, тяжело переводя дыхание, не в силах выдохнуть всей своей злости. Тело еще требовало движения, борьбы. Кровь постепенно отходила от лица, он успокаивался, начинал воспринимать окружающее.
Апель лежал у его ног с рассеченным черепом.
Тихо-тихо было вокруг…
Тяжело дыша, стояли побледневшие товарищи. Широко раскрытыми, испуганными глазами смотрел на них избитый, окровавленный Толя.
Бармаш, опомнившись первым, быстро вскочил на насыпь. Он уже отрезвел от злости, но решительность не оставляла его. Весь он был как туго натянутый лук. Осмотрелся. В обе стороны простиралась безлюдная дорога. Мирно зеленела вокруг высокая рожь. Покой и тишина. Одни лишь беззаботные птички, перебивая друг друга, неугомонно заливались над степью.
Страшным и почти безвыходным было сейчас их положение. И все же он — Бармаш — не чувствовал растерянности. Скорее — успокоение и радость… Оглянулся на товарищей, улыбнулся. Улыбка была искренней, бодрой.
— Хлопцы! — обратился он к ним спокойно. — Сделано именно то, что и надо было сделать. — И снова улыбнулся, сбегая с насыпи. — Солдат немецкой службы труда организации «Тодт», служащий фирмы «Вальтер Юнг», Отто Апель, года рождения такого-то, бесследно исчез вместе с группой пленных. Розыски не дали никаких результатов… Ясно?
— Ясно, — тихо сказал Толя Шевцов, тяжело опираясь на локоть и грязным рукавом вытирая кровь с лица.
— Допустим, ясно, — отозвался высокий, чернявый парень. — А дальше?
— Дальше? Ребята, да что вы?! Берите лопаты! Ройте вон там, во рву, где уже вскопано.
Бармаш торопливо стал раздевать Апеля. Сапоги подошли ему в самый раз. Френча под шинелью все равно не видно. Шинель сшита будто на него, правда, широковата малость, да что поделаешь, война… Униформа не по заказу шьется… Широкий ремень с черной кобурой парабеллума удобно охватил тело. Две гранаты исправные, их — за ремень. Радость охватила Бармаша, даже в пальцах защекотало, когда он взялся за винтовку.
— Шнеллер! — крикнул он товарищам и, не сдержавшись, рассмеялся.
В боковом кармане френча были и документы. На всякий случай пусть будут… Солдатская книжка. «Отто Апель. Родился в Нюрнберге. Год рождения 1897». Немного староват для Бармаша, но дело не в возрасте. Лагерь и жизнь в последний год хоть кого состарят. Да, наконец, и не дойдет, наверное, до документов. Ого!