Голос у него прерывистый, неровный, кажется — вот-вот оборвется. Но песню подхватывают остальные. Поют всего один куплет. Вокруг них мертвое, гнетущее молчание. Ваню опускают в могилу, старательно укладывают. Платком закрывают лицо, чтобы не засыпало землей открытые, застывшие глаза… Молча, торжественно предают земле останки товарища… А они? Сами обречены и сами одиноки… Одиноки…
И вдруг откуда-то сбоку выплывает звонкий, взволнованный голос:
К нему присоединяется сразу несколько десятков голосов.
Через минуту заключенные лагеря все как один подхватывают песню. Траурная мелодия черной тоской заливает сердца, вырывается за колючую проволоку и жутким эхом отзывается где-то за хатами и степными оврагами.
Она усиливается. Кажется, поют не только люди, поет каждая травинка, каждый листочек, глубокой и жгучей печалью звенит вся земля. От этой гордой скорби мороз пробегает по телу… И уже нет ничего вокруг — ни колючей проволоки, ни эсэсовцев, живет одна лишь траурная мелодия. Горестная, протяжная, всевластная, она нарастает волнами, кажется — вырывается из-под земли.
Враги на миг оторопели. Они стоят растерянные, с раскрытыми ртами. Комендант рванулся, что-то крикнул. Потом махнул рукой и умолк…
Песня стихает так же неожиданно, как и родилась… Страшная, торжественная, глубокая тишина наступает вокруг.
Такое не забывается всю жизнь. Этого не вытравить из памяти. И, возможно, еще и поэтому комендант лагеря решает омрачить последние минуты жизни беглецов жалкой комедией.
Он отдает приказ снова собрать всех пленных.
Он поступает так, будто не было ни песни, ни суровой, напряженной тишины.
Приговоренных ставят у края ямы. И он… говорит. Слова его не доходят до сознания. О чем он говорит? Бармаш заставляет себя вслушаться и хоть что-нибудь понять…
В голосе коменданта необычная, искусственная мягкость. Мягкость победителя, уверенного в себе и своих силах. Он хочет быть «объективным», хочет добраться «до совести» тех, кто вскоре должен умереть, чтобы парализовать волю живых. Он хочет растрогать их после всего того, что произошло. Ему, видите, жаль их… Они не знали, что творили. Они еще молоды и сделали это по молодости. По-детски безрассудно. Должны бы знать, к чему это приведет. Но молодость есть молодость, и он это понимает… Их «по закону» надо было бы повесить. Но он, представитель немецкой власти, облегчает их смерть. Они будут расстреляны, как солдаты. Более того, — вопреки утверждениям «вражеской» пропаганды, немецкая власть не расстреливает раненых военнопленных. Она этого не делала и не будет делать теперь. Бармаш вспоминает дорогу в Жабово, и кривая улыбка искажает его лицо. Все раненые за попытку к бегству будут наказаны, но они останутся живыми.
— Кто раненый — три шага вперед!
Все стоят на месте. Все здоровы.
«Кто же здесь, в самом деле, раненый?» — припоминает Бармаш, совсем забыв в эту минуту о своем простреленном плече. Он снова погружается в забытье и не слышит уже, что говорит комендант.
— Я понимаю… Но демонстраций не допущу. Вот представители немецкой прессы, они видят… — Комендант протягивает руку. — Выведите.
К Бармашу подходит высокий солдат, отводит его в сторону.
И тут выдержка изменяет коменданту. Он зверски несколько раз бьет Бармаша по лицу и, еле сдерживаясь от желания еще ударить, отходит. Боли Бармаш уже не чувствует. Но удары обжигают словно огнем. От обиды и стыда он дрожит как в лихорадке. Срывается с места, но, не в силах наброситься на коменданта, падает. А на глаза, может, впервые в жизни, навертываются слезы. Жгучие слезы ярости.
Его поднимают товарищи. Он смотрит перед собой покрасневшими, почти безумными глазами.
Товарищи стоят перед ним над ямой, молчаливые, суровые, спокойные.
Первый залп, рассекая воздух, будто пробуждает их от забытья.
Синица вздрагивает. Ноги его становятся неустойчивыми, гнутся в коленях, и он беззвучно, как тень, падает вниз…
Ревякин весь тянется вверх, будто растет, из его раскрытых уст срывается крик:
— Всех не убьете! Вам еще отплатят!
— Прощайте, товарищи! — восклицает невысокий Жук.
Ибрагимов весь дрожит как осиновый лист, только глаза его горят. Он нестерпимо хочет жить. И потому его охватывает бешеная злоба. На себя, на врагов. В один миг он вьюном ринулся из шеренги вперед. Руки его уже коснулись шеи побелевшего от страха толстого солдата. Вот-вот Ибрагимов вцепится в горло врагу… Но тут слышится одиночный выстрел без команды. Будто зацепившись за что-то невидимое, Ибрагимов падает с протянутыми вперед руками, корчась в предсмертной судороге.
Бармаш стоит в стороне, смотрит на все это широко раскрытыми глазами. Сердце сжалось в комок от гнева и боли. Он готов зверем броситься на палачей.
Но он сдерживается и только крепче сжимает кулаки. Ему оставляют жизнь. Оставляют жизнь ценою крови товарищей, и эта кровь призывает к мести. Он должен вытерпеть все это, он должен жить. Отныне цена его жизни — цена жизни погибшего Славки, цена крови умирающих на его глазах товарищей. Он должен отомстить этим выродкам, и потому его жизнь теперь дорога, слишком дорога…
Еще залп. И падают, падают товарищи.
А он стоит, словно окаменев. Глаза его жадно вбирают все это, чтобы запомнить на всю жизнь…