С каждым днем здоровье Бармаша становилось лучше, силы прибавлялись.
Товарищи помогали ему чем только могли, и к концу июня он встал на ноги. Пока Бармаш поправлялся после экзекуции, в лагере произошли перемены. Многих заключенных куда-то вывезли. А те, что остались, посвежели, выглядели немного бодрее. Стало уже тепло, заключенные могли спать на свежем воздухе и хоть как-то бороться с насекомыми. Настало лето. Созревали свежие овощи, фрукты. Пленные, работая на строительстве дорог, доставали их у населения, хоть и немного, но доставали. И вообще чуть-чуть стало полегче. Женщины и дети выносили на дорогу еду, а немецкая охрана только покрикивала, но не отгоняла их.
Выздоровление Бармаша встретили в лагере с радостью, его сразу же окружили еще бо́льшим вниманием. Не ушли из памяти дни без воды и пищи, ужас провала, расстрелы… Ведь он был единственный из девяти героев, которые организовали смелый побег. Если бы не измена… Да и самый вид его, само присутствие поддерживало, вселяло надежду. Первые два-три дня за ним строго следили, вызывали к коменданту, предупреждали, не брали на работу, оставляли в лагере.
Он ходил сосредоточенный, задумчивый и, казалось, сломленный. Еще бы! Столько перетерпеть, быть на волосок от смерти! Мог ли он еще раз рисковать своей головой, теперь уже наверняка зная, что погибнет? «Нет, — решило лагерное начальство, — куда ему!»
Дело забывалось, отошло в прошлое. Его перестали отделять от остальных, а вскоре вместе со всеми погнали на дорожные работы.
Бармаш вышел в степь, огляделся вокруг жадными глазами. Набрал полную грудь вольного степного воздуха. Обрадовался, что густые и высокие поднимаются озимые, буйно колышутся под ветром травы, пышно разрослись кусты темной, непроглядной зелени… Обрадовался и подумал о побеге.
Снова один за другим роились в голове самые разнообразные, самые невероятные планы, а глаз нацеливался на товарищей. Примерял, отбирал самых надежных. Как огня боялся измены… Иной раз, не зная, на что отважиться, решал бежать один, без товарищей. Но потом отбросил эту мысль…
Наступило тридцатое июня.
День выдался пасмурный, холодный. Часов в одиннадцать пошел небольшой дождь, потом ветер пригнал темные сугробы туч. Блеснула молния, загремело. Начался ливень.
Во втором часу промокших до нитки, замерзших пленных вернули в лагерь. Просушиться негде было. Мокрые, они сбились в кучу на грязном полу и, тесно прижавшись друг к другу, продрожали несколько часов.
На улице бушевал ливень. Дождь то утихал, то снова усиливался. Нарастал, захлестывал холодными волнами. Стало сумрачно. Низко над землей ползли, клубились тяжелые, темные тучи. Вокруг ручьями пенилась и клокотала вода. На улице разливалась мутная речка. Гром с оглушительным треском разрывал темную завесу неба. Ослепляли вспышки молний.
Гроза утихла только под вечер. Тучи разошлись, поднялись выше. Сеялись, словно сквозь сито, мелкие капельки дождя.
Пленные собрали все, что могли, разложили посреди двора несколько костров и стали вокруг них, обсушиваясь и греясь. Приглушенно вдалеке грохотал гром. Небо прояснялось.
Из-за хмурых, косматых облаков проглянуло холодное, негреющее солнце и сразу спряталось, закатившись за черную гряду туч на горизонте.
Постепенно усиливаясь, с востока подул пронизывающий ветер, всколыхнул воздух и, натянув, словно паруса, густые кроны деревьев, наклонил их и помчался на запад. С мокрых деревьев и кустов посыпались частые капли.
Из-за горизонта, гонимая ветром, осторожно выглянула причудливая сизая туча и, вырастая, поползла по небу. Стало еще холоднее.
Еле успев получить баланду, пленные бегом бросились в казармы, прячась от новой волны дождя. Развязали свои узелки со съестным, собранным на дороге у населения, и поужинали.
За стеной свистело, барабанило, гудело и завывало.
Всю ночь неистовствовал буйный ливень, грохотал гром и жутко завывал ветер. Огненными бичами секли землю ослепительные молнии.
А утром высокое небо порадовало бесконечными просторами прозрачной голубизны. Напоенная дождем земля, усеянная капельками росы, радовалась веселому солнцу, сверкала мириадами слепящих искр. Воздух был чистый, прозрачный, насыщенный запахами земли.
В местечке неподалеку от лагеря улицу запрудила колонна машин. Хотя летняя грязь не страшна и земля быстро просыхает, все же машины задержались. Ночной ливень размыл дороги, повредил насыпь и снес мостик.
Человек пятьдесят из лагеря немедленно отправили ремонтировать этот мостик. Остальных разбили на группы и послали в разные места — подправить размытую насыпь, засыпать выбитые потоками воды рвы, утрамбовывать мостовую.
Бармаш попал в группу из семи человек. Под присмотром Отто Апеля, пьяницы с посиневшим носом, они двинулись на десятый километр поправлять подмытый мостик. Около него застряла в рытвине последняя машина из колонны. Ее надо было вытащить. Можно было, правда, и на буксир взять. Но зачем тратить дорогое горючее, когда есть пленные!
Часа два они брели глинистым, вязким черноземом, устали, но зато согрелись. Придя на место, сразу, без отдыха, взялись за борта машины. Шофер поддал газу. Пленные подтолкнули машину, она задымила, натужно заревела, забуксовала, наконец выбралась на спорыш, потом на шоссе. Шофер переключил скорость, помахал рукой и умчался, быстро исчезая из виду.
Главное сделано, можно было и отдохнуть. Все семеро удобно уселись на камнях по обе стороны дороги, вытряхнули карманы и, раскрутив окурки, закурили. Апель на это не обращал внимания. Он ко всему был равнодушен. Дорога мало интересовала его, как, кстати, и все на свете, кроме собственной персоны. К ней Апель требовал большого уважения… Он и сам уселся на большом камне, вымытом водой из основания мостика, и закурил толстую, с тошнотно-сладким запахом сигарету. Потом достал из кармана сплюснутую алюминиевую флягу, откупорил, поднес к багровому носу и, громко втягивая воздух, понюхал. Только после этого приложился к ней. Раздалось несколько булькающих глотков. Отдохнул, затянулся сигаретой, выпустив колечко синеватого дыма, и приложился к фляге снова. Пил понемногу, не спеша, со вкусом. В воздухе остро запахло водкой.
Парни курили, грелись на солнце. С омытой дождем земли поднимался пар. Над переливающейся волнами рожью дрожало сизое марево. Манил к себе далекий горизонт. Степь сияла под горячим солнцем темной, яркой зеленью, звенела птичьим щебетом.
Они долго сидели, любовались зеленой степью, дремали. Не торопился и Апель. Он тоже радовался тому, что ему никто не мешает пить шнапс. И все прикладывался и прикладывался к фляге… Вот он снял шинель, потом расстегнул ворот, а подумав, распахнул полы френча. Большой живот свисал над поясом, лицо постепенно наливалось кровью, багровело, нос распух и влажно лоснился от пота. Глаза заволокло мутным туманом.
Прошло около часа. Наконец Апель, хлебнув еще раз, потряс флягой. Она была пуста. Тогда он сердито швырнул ее на дорогу и, с трудом повернув голову, как-то удивленно и сердито взглянул на пленных.
— Начинается, — тихонько сказал невысокий, совсем высохший, желтый как воск Толя Шевцов.
Апель услышал его.