Никто не разговаривает. О чем говорить? Рядом с Бармашем в глубоком забытьи тяжело стонет избитый до бесчувствия Ваня Кравчук…
Ночь на исходе. Наступает рассвет. В небе появляется холодный круг луны. Падает роса, остужает избитое тело, приносит облегчение. Ваня Кравчук открывает глаза, судорожно выпрямляется, рукой ощупывает место вокруг себя. Находит руку Бармаша и слабо ее сжимает.
— Кто? — спрашивает он, передохнув. — Живой?
— Живой, — отвечает Бармаш.
— А я, наверное, не дотяну до утра. Что-то внутри отбили мне… Печет… Хотя бы солнце увидеть в последний раз… Умру я… Как бессмысленно… Если будешь жить, смотри. И за меня отомсти… Хоть одного… Отомсти… Ну почему так по-глупому?
Голос у Вани хриплый, тихий, напряженный.
Бармаш молчит.
Наплывает серое, холодное утро.
Заспанных, продрогших пленных выгоняют из казармы. Они выходят во двор, наталкиваются на избитых товарищей и с молчаливым ужасом отходят. Никто ни о чем не спрашивает. Все и так понятно.
Бармашу хочется попросить у кого-нибудь окурок цигарки, глотнуть горького дыма. Но он молчит, только поворачивает голову и отбрасывает руку. Она касается застывшего лица. Бармаш смотрит в ту сторону… Ваня Кравчук лежит навзничь, вытянувшись как на параде. Нос пожелтел и заострился. Кровь сошла с лица, и оно стало прозрачно-восковым, белым. Бестрепетно, сурово смотрят в небо холодные, сразу выцветшие мертвые глаза, Бармаш отводит взгляд. Видит, как во дворе задвигались, зашевелились пленные, — их выстраивают возле казармы. Откуда-то появляется много фашистов. Охрана, жандармы, немецкие служащие организации «Тодт»… Видимо, готовится какое-то зрелище. Все озабочены, подтянуты, торжественно-суетливы. Не слышно даже обычной ругани, крика.
У ворот в сопровождении переводчика появляется комендант лагеря. Он подходит к шеренге пленных и выкрикивает несколько слов. Переводчик по-русски повторяет сказанное им:
— За побег из лагеря девяти человек весь лагерь на пять дней остается без воды и пищи… За чистосердечную и преданную помощь немецкой власти пленный Петр Горб освобождается из плена.
Последние слова сразили Бармаша. Он опирается на локоть. «Измена!» Товарищи дрожат от гнева.
— Собака! — стонет Ибрагимов и закрывает лицо ладонями.
И снова тишина.
Пленным разрешили разойтись. Кое-кто пытается подойти к беглецам. Их отгоняют солдаты.
Однако пленные успевают вытряхнуть из карманов и передать последний табачок беглецам. Те не отказываются.
Унылыми группами бродят пленные по лагерному двору. Они изредка перешептываются, а больше молчат. Злость, досада на их измученных лицах.
Голод их не пугает. Их угнетает неудача, постигшая товарищей, крушение мечты, надежды. Страшная измена порождает такой же страшный гнев.
33
От крепкой затяжки легче становится в груди, яснее в голове. Бармаш, с усилием превозмогая ноющую боль во всем теле, садится. Товарищи поднимаются. К ним идут комендант и полицаи, которые несут несколько лопат. Бармаш чувствует, как от лица отливает кровь. Он бледнеет.
— Держитесь, хлопцы, — тихо говорит он. — Умираем только раз…
Товарищи молчат. Лица у всех бледные, замкнутые.
Им приказывают встать, дают лопаты и велят копать в углу, возле колючей проволоки.
«Копать? Зачем? Неужели прямо в лагере?..»
Выкопанная глубиной в один штык яма приобретает форму могилы. Они понимают: да, здесь. Но лопаты не падают из рук, хотя тело цепенеет, не чувствует уже и боли. Измученные беглецы думают об одном: поскорее бы все это кончилось…
Они копают в каком-то лихорадочном забытьи. Нет, им уже не так страшно, как тем, которые остаются жить, — ведь легче закопать самого себя, чем смотреть на муки других…
Полицай деловито, как настоящий специалист, измеряет яму. Он подтверждает:
— Хватит, готово.
Тогда все восемь человек подходят к Ване Кравчуку, укладывают его на рваную шинель и несут к яме. Бармаш тихо, через силу начинает: