— Пусть живет советская отч… — выкрикивает Зубцов и, захлебнувшись, падает.
Черная струйка крови стекает с виска Ибрагимова. Она увеличивается, кажется — расползается широкой красной пеленой, заслоняет свет. Горький, колючий ком подкатывает к горлу. Все вокруг исчезает в бешеном круговороте. Грудь сжимает, не хватает воздуха…
Бармаш падает без сознания.
…Свежую могилу в конце двора засыпают и сравнивают с землей. Бурые, кровавые пятна на земле и на траве присыпают песком.
Петро Горб получает «аусвайс» и в тот же вечер уходит из лагеря. Тяжелые, обитые колючей проволокой ворота закрываются за ним. Как провинившийся пес, испуганно оглядываясь назад, на лагерь, он торопливо уходит в ночную тьму…
34
Бармаш остается в лагере.
Весь избитый, не приходя в сознание, он мечется в бреду, кричит нечеловеческим голосом, подает команды, яростно ругается. Порой, выбившись из сил, на несколько минут засыпает и тогда становится похож на мертвеца.
Товарищам, которые лежат рядом с ним, страшно от этого крика, этой его борьбы с чем-то незримым. Может быть, со смертью.
Они видят — Бармаш не выдерживает. Им хочется облегчить последние его минуты, смочить водой сухие, почерневшие губы, приложить мокрый платок к пылающему лбу. Но они и сами не видят ни капли воды. Их тоже мучит жажда. Ночью они выходят во двор, лижут холодные водосточные трубы, обсасывают росу на спорыше. Приносят и ему влажный пучочек холодной травы.
Но он все отбрасывает, зло отбивается.
Эсэсовцы по поскольку раз в день заглядывают к нему. Не умер ли? Они откровенно с нетерпением ждут его смерти. Лишь сложившиеся обстоятельства спасли его от расстрела. Незадолго до этого Советское Информбюро объявило всему миру о зверской расправе фашистов над ранеными советскими бойцами. А тут еще этот случай получил широкую огласку. Девять человек сбежало из лагеря, из-под самого носа у охраны… Вмешался в дело гебитскомиссар — гражданская власть. Он решил, вопреки утверждениям советской прессы, создать иллюзию «гуманности» эсэсовцев, хотя бы перед местным населением. Бармаша не расстреляли, но он должен умереть. И он умрет сам. Это же так ясно. Живым он отсюда не выйдет. О нем слышали, о нем говорят всюду. Потом забудут. А он тем временем умрет.
Но Бармаш не умирает. Что-то более сильное, чем смерть, живет в этом больном, разбитом, но сильном теле потомка нескольких поколений запорожцев. На третий день он приходит в сознание.
Раскрыв глаза, останавливает взгляд на желтой исцарапанной стене. Минуту лежит, вспоминая, где он и что с ним. Потом, уловив шум голосов, слегка поворачивает голову набок. Через большое разбитое окно, перекрещенное рамой, падает на пол сноп солнечных лучей и перерезает казарму пополам. Солнце слепит глаза. Все, что по ту сторону солнечного прожектора, тонет во мраке. А под окном на полу, в освещенной полосе, тесным кругом сидят пятеро или шестеро пленных. Бармаш смотрит на них, прислушивается к их словам. Постепенно припоминает все, что произошло с ним, узнает сидящих. Все это больные, совершенно обессиленные люди, которых фашисты не решаются выгонять на работу. Говорит худенький, вконец истощенный парень Андрей. Фамилии его Бармаш не знает, но тут вообще фамилии не спрашивают, зовут только по имени. Андрей прислонился спиной к стенке, щеки у него запали, торчит только острый, желтый нос да голубые глаза горят на сером лице.
— …А третий раз мне на самом деле повезло. Удирали мы тогда из Луцка. Я дошел до самого Житомира. Еще километров тридцать — сорок — и попал бы я, хлопцы, прямо в партизанский край. Там уже в селах о партизанах только и говорили. Да черт занес меня на какой-то хутор переночевать, а на хуторе жили немцы-колонисты. Тут меня и накрыли. Только и того, что от расстрела отвертелся. Если бы погнали обратно в Луцк, там бы мне и капут. Но почему-то повели в Винницу… Ну что же, три раза не повезло, повезет в четвертый. Только бы немного сил набраться. Бежать, хлопцы, все равно можно. Наши, наверное, ушли бы, если бы не Горб. Сволочь! Вот сколько раз сам бежал, сколько слыхал, как люди бежали, но чтобы свой так предал, вижу впервые.
— Так здорово все у них вышло — и так провалиться! — вздыхает высокий, низко остриженный человек с широкими и густыми, сходящимися на переносье бровями. — С таких, как Горб, надо бы живьем сдирать кожу и присыпать солью.
— Вешать!
— Но они еще своего дождутся. — Широкоплечий, с седой копной на голове, удрученный Максим молча сосет коротенький окурок цигарки. Окурок шипит на губах, но бросать его жаль. И только когда от него остается лишь тоненькая мокрая полоска бумаги, Максим неохотно бросает его на пол и, глядя на Андрея, спрашивает: — Ты думаешь, так бы тебя и приняли в партизаны? Мол, очень рады, бери винтовку! Не спросили бы, где ты целый год шатался? А может, ты какой-нибудь Горб? Может, нарочно подбросили?
— Скажешь тоже! — обиженно взглядывает на него Андрей. — Это уж твое дело — доказывать. Честный человек всегда докажет, кто он. А если бы и не приняли, так что? Главное — отсюда выбраться. Можно ведь и самим начать. На свободе только бы руки, а оружие как-нибудь достанешь…
Долго прислушивается Бармаш к разговору товарищей. И от этой невольно подслушанной беседы ему становится спокойнее, увереннее на душе. Только бы выздороветь! — думает он. Только бы вырваться, тогда бы он знал, что делать. Он уж найдет, за что взяться. Ведь воевать можно всюду, где только есть враг. И он еще повоюет. До тех пор будет воевать, пока не сотрет с лица земли последнего фашиста или пока сам не погибнет. Он, еще слабый, беспомощный, мечтает о том времени, когда сможет подняться на ноги и совершить новый побег. А пока что должен быть осторожным. Должен вести себя так, словно он и мысль о побеге из головы выбросил.
Бармаш шевелится и тихо покашливает, делая вид, будто только что проснулся. Пленные с сочувствием и жалостью смотрят на него. Он болезненно улыбается им. Сидящие у окна тоже улыбаются в ответ. Лица их проясняются.
— Очнулся!
— Ну как ты?
— Ничего, поправишься… Главное, чтобы внутри чего не повредили.
— Выживу, — слабо улыбается Бармаш и, пошевелившись, морщится от острой боли.
Пленные садятся вокруг него. Отдохнув, Бармаш спрашивает:
— Покурить нет?
Ему дают окурок. Он несколько раз затягивается. Смотрит на товарищей — они с сочувствием и затаенным страхом следят за ним, готовые сию минуту чем-нибудь помочь, поддержать. И потому Бармаш не ощущает одиночества. Наоборот, он чувствует крепкую товарищескую руку и не выдерживает. Пристально смотрит на Андрея и после некоторого колебания тихо спрашивает:
— Андрей, расскажи, что это за партизанский край, о котором ты вспоминал?..
35