Наконец небо над головой ширится. Звездная дорога густеет и снижается: овраг понемногу мелеет, крутые склоны его раздвигаются, становятся более пологими. Теперь уже можно увидеть, что они поросли густой луговой травой. Под ногами тоже стелется и шелестит осыпанная холодной росой трава. И только иногда попадаются еще под ногами неглубокие рвы.
Небо виднелось уже не только над головой, а и впереди. За черным очертанием кустов тускло намечается далекий горизонт и над ним точечки звезд. Кусты растут, увеличиваются, приближаются. Еще несколько шагов — и можно будет отдохнуть. Последняя полуметровая терраска оврага, впадина, за ней равнина, поросшая кустами ивняка.
Бармаш останавливается. Осторожно высовывается над терраской и внимательно прислушивается. Пусто и тихо… Он тянется рукой к ветке вербы, пробует, крепок ли ее корень, и упирается ногами в крутизну склона. Напряжение, рывок…
32
Треск выстрела внезапно раскалывает тишину ночи. Он оглушает, как удар молота. Сердце ошалело, порывисто колотится в груди и сразу же замирает, словно куда-то проваливается. Беглецы испуганно прыгают в сторону, кусты и тени неудержимо мчатся впереди них. Со злым, свистящим шипеньем, очерчивая в черном небе кривую дугу, медленно поднимается вверх ослепительно белая ракета, рассыпаясь вокруг искрами… Вторая… Третья…
Над обрывом возле самой головы Бармаша склоняется фашист с винтовкой в руках и возбужденно кричит, размахивая руками:
— Ком, ком! Шнель, шнель!
И вслед за этим оглушительный удар по голове… Бармаш отклоняется в сторону. Мерцающие искры в глазах и в небе. От ракет, рассыпающих искры, и от ручных фонариков вокруг стало светло как днем. Кругом враги… Случайность? Засада? Измена?
Да разве теперь не все равно!
Бармаш стоит, низко опустив голову, и молча смотрит под ноги. Слабость, тяжелая, чугунная усталость, какая-то непреодолимая, удивительная опустошенность чувствуется во всем существе. Почти отупение.
Смерть? Сейчас? Позже? Здесь или в другом месте?.. А разве не все равно! Хочется спать. Да, до сумасшествия хочется спать. Упал бы вот тут, припал к земле и, кажется, сразу уснул бы крепким, мертвым сном… Почему же не сразу, зачем столько усилий, труда, мук? И так внезапно! Теперь ведь не сбежишь. Кругом они. Эх! Все равно…
— Шнель! Шнель! — слышится издали.
Но разве это относится к нему?
Тяжело падает второй удар, третий, четвертый, пятый. На губах выступает что-то липкое, горьковатое или солоноватое. Но ударов он уже не чувствует, безвольно сползает на землю, кажется потому, что ему просто хочется спать. Какая дикая, всепобеждающая усталость! И почему ему не дают уснуть?
— А, ферфлюхт! Сакрамент!
Ругаясь, его выволакивают из оврага. Яростно трясут, бьют в лицо. Он стоит… потом толкают, и он идет. Идет потому, что толкают. Идет туда, куда толкают.
Всю дорогу их, обессиленных, избитых и ошеломленных от неожиданности, жестоко бьют. Бьют палками, кулаками, прикладами винтовок.
Вокруг ночь. Пустота. Безлюдье. Некому заступиться. Некому даже взглянуть на них. Теперь палачам полная воля. Втроем, вооруженные и сытые, нападают на одного, голодного и слабого, и бьют. Они верно служат своему фюреру за то, что их не послали на фронт. На фронте страшно. А здесь они с полной безнаказанностью могут проявить свое эсэсовское «геройство».
Дорога к лагерю — сплошной черный ад. Неизведанная еще «зеленая улица», новейшие шпицрутены.
Товарищи, обессилев, падают. Потом с трудом поднимаются и снова бредут. Их бы охотно добили, но, видно, есть приказ не убивать. И их гонят, окровавленных, искалеченных… Они молчат. Даже не стонут. Ни звука из крепко стиснутых уст. Это еще больше злит палачей. Они бы хотели крика, плача, мольбы.
Но мольбы нет…
Они падают, теряя сознание от боли, но молчат. Потерявших сознание тянут за ноги и снова бьют. Бармаш всю дорогу держится на ногах.
Их загоняют в лагерь. Бросают полуживых в угол ограды на землю и ставят отдельную охрану.
Долгая-долгая, холодная ночь.
Хорошо тому, кто потерял сознание, — он ничего не ощущает. А тому, кто чувствует все… Тело опухло. Раны горят огнем. Губы потрескались. Во рту сухо, как в самую сильную жару. До безумия хочется пить. Хотя бы капельку воды. Но они терпят. Никто не просит воды. Никто не просит о помощи.
Они молчат.
Бармаш лежит на спине и смотрит в далекое, равнодушное небо немигающими, подпухшими глазами.
«Почему? — думает он. — Как могло так случиться?»
И не может найти разгадки. «А теперь… Всему конец… Может, только до утра… Верно, только до утра осталось жить. Никто не услышит, никто не узнает о твоих муках. И умрешь неотомщенный… За что такая смерть? Почему не в бою? Почему не там, на переправе? Не под Гусятином, Винницей, Зеленой Брамой? Почему?»
Ответа нет. Молчит уснувшая земля. Молча смотрит холодными глазами звезд равнодушное небо сквозь века, сквозь вечность, сквозь муки и радости людские куда-то в глубокую бесконечность…