Трепетно-красный солнечный круг спускается к горизонту, погружается в пушистые белые облака, они становятся багрово-красными.
Краски быстро линяют: красно-багряная, оранжевая, розовая, лимонная, бледно-зеленая. Смеркается.
Товарищи готовятся молча. Обо всем уже давно договорились. Говорить не о чем. Осматривают одежду, жалкие вещи, выворачивают карманы. Незаметно выбрасывают все, что может выдать в критическую минуту. Все, что может случайно зацепиться, зазвенеть, что имеет лишний вес…
Весенний вечер недолгий. Сразу после захода солнца, после коротких синих сумерек, наступает темная, непроглядная ночь. Бармаш несколько раз обходит вокруг казармы и, взволнованный, без сил, садится под стеной на молоденькую, бледно-зеленую травку. Чтобы успокоиться, крепко, до боли, закусывает губы и устремляет взор в одну точку. Старается сосредоточить внимание на далекой зеленой звездочке. Он слышит, как мимо идут товарищи, слышит голоса, гомон, но все это проходит мимо его внимания. Он изо всех сил напрягается и словно каменеет. Однако побороть внутренний трепет не в состоянии.
Стало совсем темно. Он слышит где-то вблизи возбужденную речь Горба. Затем выплывает песня.
Бармаш механически замечает, что голос у Горба какой-то другой, изменившийся. Замечает и сразу забывает об этом.
отзывается кто-то неподалеку.
подхватывают сразу несколько голосов.
Пленные поднимаются и медленно тянутся туда, откуда послышалась песня.
Хор уже сформировался. Песню поют несколько десятков молодых голосов.
Вокруг Бармаша становится безлюдно и пусто. Песня вызванивает все громче и громче:
Бармашу предстоит идти первому. Он должен осторожно распутать и расчистить проход, пролезть и потом подождать товарищей в овраге… Кругом ни души. Пленные тесно сбились вокруг певцов. «Подходящий момент», — думает Бармаш. «Еще минуту», — перебивает другая мысль. Мгновение напряженного, мучительного колебания. Мысленно на куплет опережает певцов, вспоминает последние слова его, и когда хор выкрикивает:
Бармаш вздрагивает, всем телом порывисто, как в холодную воду, бросается вперед и растягивается на влажной земле. Сразу же дикая, упрямая энергия охватывает все его существо. Цепляясь руками за землю, отталкивается ногами и ползет к заграждению. Несколько минут — как один миг… Рука касается колючей проволоки. Голова ясная, мысли четкие, тело напряжено. Горячие, сухие руки быстро и умело распутывают проволоку. Он настороженно прислушивается, глаза прожигают темень. А в голове почему-то оборона на Синюхе, беззвучные сполохи ракет…
Первое заграждение преодолено. Позади остается широкий проход. А на длину тела впереди второй ряд кольев и проволока. Бармаш подполз и замер. Напрягая внимание, старается разгадать: где сейчас караульный? Нигде ни звука… На углу? Там? Здесь? Шагов нигде не слышно… И мгновенно перед его глазами, почти рядом с головой, — черная тень…
Часовой. Здесь. Заметил? Нет?
Бармаш прильнул к земле, он готов был втиснуться, провалиться в нее своим жарким телом. Хватается рукой за грудь, — ему кажется, что караульный услышит, как бьется его сердце.
Проклятое сердце! Оно бухает, как молот.
Часовой минуту стоит недвижимо, потом сплевывает, что-то бормочет себе под нос и, повернувшись, не спеша идет до угла. Бармаш чувствует, как тело его мгновенно вянет, покрывается испариной.
Мокрая рука ложится на проволоку и скользит по ней. Проволока не звенит. Она послушно поддается рукам, отгибается в сторону, цепляется за столбы и, расступаясь, дает проход. Припав к земле, Бармаш погружается в тьму дороги. Тропинка… Трава… Колея… Распластавшись, точно прикипев к земле, извиваясь ужом, он все дальше уползает от колючей проволоки. Одеревеневшее тело подается вперед какими-то механическими рывками. Кажется, оно растапливается, как воск на огне. Глухо, словно издалека, ощущается острая, колющая боль в плече. В ноздри бьет запахом распаренной земли, зеленой травы, пылью дороги и конским пометом…
Когда-то в детстве он ползал в степи за ящерицами, и земля тогда пахла так же… Интересно, растет ли еще дома старая верба над Ингульцом? А потом… Это же, кажется, голос Горба так четко выделяется в хоре?.. Земля почему-то пахнет дождем. Сухие стебли полыни больно стегают по лицу. Руки неожиданно проваливаются в какую-то черную пропасть. «Конец дороги», — понимает Бармаш и, не поворачиваясь, головой вниз, сползает на дно оврага, наталкиваясь на твердые глиняные выступы, скользит по траве, цепляется за какие-то кусты… Резкий толчок и остановка… Тело тяжело опускается на что-то сыпучее, что свободно расступается под ним. Руки нащупывают песок. Дно…
Мгновенный глубокий покой, легкость птицы во всем теле и радость, сумасшедшая радость охватывает его. Он не может овладеть ею и минуту, отдыхая, лежит на песке с закрытыми глазами. Потом рывком поднимается на ноги и делает несколько осторожных шагов в сторону.
Он уже опомнился и овладел собой. Долгое, напряженное ожидание в темноте. Во тьме без берегов, без меж. И никак не заметишь, идет ли время или стоит на месте. Кажется, текут длинные, нестерпимо длинные часы… А на самом деле прошли всего лишь минуты.
Где-то там, наверху, над головой в мерцании звезд, слышится едва уловимый шорох. Срывается комок земли, шорох нарастает, приближается. Кто-то медленно спускается по стенке крутизны. Глухо падает. Возле самых ног Бармаша поднимается неясная фигура. Ваня Кравчук? Да, это он со своим костылем. Он задел больную ногу и весь передернулся от боли, кусает губы. Но он рад, бесконечно рад. Даже пританцовывает от радости. На ощупь находит руку Бармаша и молча крепко сжимает ее. А вверху, под звездами, снова слышен еле уловимый шорох.
…Вот, кажется, и все. Все ли? Бармаш, трогая рукой каждого, считает: «Один, два, три… девять». С ним — девять. Одного не хватает. Кого? Он старается разглядеть в темноте и выяснить, кого нет. И наконец шепчет:
— Фамилия?
Его понимают все — и сразу:
— Кравчук, Синица, Ревякин, Зубцов, Ибрагимов… Оказывается, нет Горба.
Он должен был незаметно ускользнуть из круга певцов и ползти из лагеря последним. Должен был закрыть после себя проход в проволочном заграждении, чтобы побег не смогли заметить даже утром и бросились бы в погоню за ними как можно позже…
Ждут. Проходят длинные минуты. Всех жжет нетерпение… Наконец ожидание становится невыносимым и опасным. Колеблясь, Бармаш принимает на себя команду и решает за всех. Ждать здесь опасно. Горб хорошо знает маршрут и поймет. Они должны идти, его подождут за оврагом, в кустарниках. Отсутствие Горба омрачает радость побега, наводит на разные мысли. Все это бросает мрачную тень на удачное начало дела и порождает тревожные предчувствия. Товарищи подавлены. Осторожно и тяжело шагают они по дну оврага вслед за Бармашем. Темно. Видны лишь тусклые очертания краев обрыва, несколько звездочек над головой и силуэт товарища впереди. Под ногами шуршит влажный песок. Пахнет мокрой глиной, сыростью. Неприятный, влажный холодок охватывает разгоряченные тела.
Крутыми петлями, неожиданными зигзагами и поворотами тянется овраг вверх на несколько километров. Под ногами песок, липкая глина, глубокие и крутые, размытые водой русла. Временами кто-то спотыкается, проваливается и падает. Ноги погружаются в какую-то вязкую трясину. Потом беглецы пробираются зарослями терна, разрывая одежду о кустарники ежевики, наталкиваются на острые выступы склонов. Иногда под ногами, насквозь промочив рваную обувь, журчит ручеек… Выбираются на влажную дорожку, снова сбиваются с нее, опять находят и упрямо, молча пробиваются вперед.