29
Но такой удобный момент так и не подвернулся. Короткое знакомство с белявым Дмитром как началось, так и оборвалось совсем неожиданно. И поговорить еще раз наедине они так и не успели…
Уж на рассвете следующего дня к воротам лагеря подошло несколько грузовых машин. Немцы и полицаи в спешке (кто первым попался на глаза) отобрали человек шестьдесят пленных и выгнали на улицу.
Попал неожиданно для самого себя в эту группу и Бармаш.
Всех их плотно натолкали в машины и перевезли сначала в Умань. Потом, продержав двое суток в ямах на кирпичном заводе, снова перебросили, теперь уже на Винничину, в один из прибужских концлагерей, далеко, за сотни километров от Терногородки, бабуси Ганны, Оксанки, милого, общительного парня Дмитра, о котором Бармаш даже не успел разузнать, кто он, не расспросил ничего о его чудесной девушке Яринке и о той таинственной «Молнии», с которой уже начала было связываться еще несмелая и такая шаткая надежда в его исстрадавшемся по свободе сердце…
На другой же день после приезда в новый концлагерь, кое-как покормив жиденькой баландой, их сразу же вывели на работу, ремонтировать шоссе для немецких машин.
Дело оборачивалось совсем уж плохо. Их, красных бойцов, заставляли работать на врагов. Мысль об этом угнетала, ложилась черной тенью на сердце, как невольная измена.
Бармаш и его товарищи от такого сознания мучились и терзались больше, чем от голода, усталости, физических страданий. Это, наконец, становилось просто невыносимым… Бежать! Только бежать, пока не поздно, пока опять не выбились из сил от голода и изнурительной работы.
Бежать, казалось, было трудно, почти невозможно. На дорожных работах охрана, в лагере охрана, собаки, колючая проволока. На каждом углу пулемет. Надо было подобрать самых надежных из самых смелых и выносливых. Они должны были идти на самый отчаянный риск. Если не найдется других путей, полезут на пулеметы. Смерть или свобода!
Их было десять — смелых, решительных, готовых на все. Правда, теперь, когда Бармаш думает о них, он вспоминает лишь девять, собственно, восемь, не считая себя. Вспоминает о них с болью и ужасом. И от этого воспоминания еще сильнее пламенеет душа, беспощаднее становится месть.
Десятым был Петро Горб. Невысокий, подвижной человечек лет тридцати. Бармаш и теперь будто видит его перед собой и долго еще будет видеть и помнить необычайно быстрые, черные, колючие глаза, неожиданно резкие движения, чрезмерную болтливость. Он один из первых горячо поддержал мысль о немедленном побеге, горел желанием скорее осуществить его, торопил всех других. И говорил, говорил без конца. Иногда его приходилось сдерживать и даже серьезно предупреждать. Он готов был на все, брался за самое трудное дело не только тут, в лагере, но и вне лагеря, на свободе. Обещал всем золотые горы. Сам он живет недалеко, в селе на Киевщине, километров за сто пятьдесят отсюда. Не раз рассказывал о том, как лучше туда пройти и проехать. В селе у него своя хата, жена и двое детей — мальчик и девочка. Ему бы только домой добраться, а оттуда уж его никто не возьмет. Там, видимо, остались и старые друзья, даже больше — где-то в районной управе или в сельской управе, кажется, работает свой человек, который обеспечит документами и поддержкой. До села добраться — раз плюнуть. Только бы в лес проскочить. Там он такие тропки знает, такими путями поведет, что сам черт ногу сломит, а не найдет и не догонит. Первое время побудет дома, отдохнет, наберется сил, осмотрится. А потом видно будет. Парням он обещает отдых, продукты. Соберет кое-какую одежду (у него там родни много). Возьмут на дорогу харчей, достанут документы, у кого нет, а там каждый сам решит свою судьбу. Лишь бы только из лагеря вырваться… И как можно скорее, пока совсем не обессилели.
Многие кое-что уже заготовили — пару белья, паспорта и кое-какие другие документы. Но и подкрепление не помешает. Когда знаешь, что после опасного побега тебя приютят свои люди, обеспечат безопасный отдых и поддержку, сразу на душе легче становится и все дело кажется более надежным. Будущее кажется более ясным и не пугает своей неопределенностью.
Основательно продумали несколько вариантов побега. Но каждый из них имел свои недостатки и таил в себе много неожиданностей. Прежде всего хотелось бы, чтобы в этой игре между жизнью и смертью ставка на жизнь была как можно надежнее, чтобы меньше было жертв и больше шансов на успех. За побег у всех на глазах подвергнутся наказанию не только они, когда их поймают, но и весь лагерь. А возможно — и население окрестных сел. За каждого убитого фашиста погибнет несколько невинных. Такой ценой покупать себе свободу и жизнь они не решались. Надо было исчезнуть так, чтобы их отсутствие заметили только через сутки, в худшем случае — часов через десять, а тогда они уже далеко уйдут. Приходилось учитывать и то, что в их группе было двое таких, у которых раны еще не зажили. У Бармаша болело плечо. Ваня Кравчук опирался на костыль. Разбитая пулей кость ноги еще не совсем срослась. Погони по свежим следам они наверняка не выдержат. Один за другим обсуждались несколько вариантов побега, и ни один не устраивал их.
Бармаш по ночам обдумывал план побега и наконец предложил свой вариант…
Они ежедневно выходят на работу. На улицах и в поле случайно, мимоходом сталкиваются с местным населением, которое им не только сочувствует, но и готово чем возможно помочь. Значит, добыть щипцы или ножницы, чтобы разрезать колючую проволоку, пронести их в лагерь и спрятать там — не такое уж трудное дело.
Через несколько дней у них уже были щипцы и ножницы. Их незаметно передали в лагерь сельские ребята. Началась неслышная, кропотливая ночная работа.
С одной стороны четырехугольника, огороженного двойной колючей проволокой, была площадь, с другой — крестьянские огороды, с третьей — двор какого-то склада, в центре лагеря — казарма. С четвертой стороны, с севера, тянулась дорога. Вдоль дороги стояли два ряда высоких столбов, опутанных колючей проволокой. За проволокой дорога — метров пятьдесят в ширину. За дорогой овраг. Овраг тянулся несколько километров. За ним виднелись кустарники, огороды, изредка хаты, рвы, далее — лес.
30
Вечерами возвращались с работы. На лагерь опускалась синяя, звездная апрельская ночь, навевая прохладу, манила запахами широкой степи. Пленные бродили вдоль пустого двора как неприкаянные. Тоской светились запавшие глаза, мрачнели лица, злоба и печаль охватывали людей. В такие минуты особенно мучительны были воспоминания. От них было нестерпимо тоскливо, до слез. И тогда выручала песня — грустная, широкая, как степь, протяжная и печально-разгульная или веселая до надрыва. Она возникала мгновенно, начатая кем-то одним. Не сразу, постепенно, словно нехотя, подхватывалась другими. Незаметно образовывался круг. Певцов слушали, и они пели, не останавливаясь, одну песню за другой, пока не уставали. Петь здесь не запрещалось.
Песня взвивалась, пробиваясь сквозь колючую проволоку, туда, на свободу, вольная, плыла над крышами, над кустами и оврагами, над степными просторами, эхом отзываясь в далеком лесу. Она приглушала боль лагерного заточения, позор окружающей жизни. Невольно прислушивались к ней и охранники-немцы, задумчиво опираясь на винтовки.
Ночи апрельские темные. Небо темно-фиолетовое, бархатное, земля черная. Звезды низко, над самыми головами, большие и яркие…
Луна появлялась только перед рассветом. Раскаленным красным кругом выкатывалась она из-за зубчатой стены далекого леса, зловещим оком смотрела из седой мглы, разливая вокруг свой холодный, равнодушный свет. Бармаш смотрел на нее, и в памяти всплывали слова Шевченко:
Тоскливо и неспокойно становилось у него на душе.
У Петра Горба был приятный, мягкий баритон. Со временем он стал душой вечерних развлечений, которые ограничивались, собственно, пением до изнеможения. Он первым начинал, первым подбивал, подзуживал и вызывал других. Это уже стало в лагере привычным. Когда Петро начинал, отзывался кто-то другой, собиралась группа певцов. Понемногу во двор к ним стягивался весь лагерь. Стояли, сидели, лежали тесным кругом. Пели или печально слушали. И вскоре песня заглушала все — и шум местечка, и шаги охраны, и бряцанье оружия, и разговоры. Был мрак и во мраке — теплая и голосистая песня.
А когда песня постепенно захватывала в плен всех, тогда от собравшихся незаметно отделялось двое из десяти, связанных уговором. В темноте они подкрадывались к колючей проволоке, и начиналась работа, заглушаемая песней. Тихонько, по-шмелиному, жужжала проволока, чуть слышно скрежетали щипцы и ножницы. Двое лежали на спинах под проволокой, потея от напряжения и настороженности. Старались работать как можно тише, резали, отрывали от столбов проволоку, сцепляли перерезанные концы, чтобы незаметно было днем и чтобы легко и бесшумно можно было разъединить их снова.
За колючей проволокой простирается безлюдная дорога, за дорогой — овраг. В углу четырехугольника, установленный на обычном столе, торчит пулемет. По дороге, иногда почти рядом с ними, проходит часовой. Когда он останавливается близко, двое настороженно затаиваются. Часовой проходит, и они начинают опять резать. Времени для работы мало, самое большее — час. Надо проползти назад, пока песня не смолкла и певцы не устали. Особенно трудно стало, когда прорезали первую линию колючей проволоки и подошли ко второй. Осторожность, внимание утроились. Такой тщательной, такой осторожной работы никто из них до сих пор не делал. Казалось, легче было выточить и отшлифовать самую мелкую и самую сложную деталь, чем перерезать одну из этих проволок.
Делать проход во втором ряду колючей проволоки Бармаш не ходил. Его незажившее плечо не позволяло принимать участие в такой работе… Пять трудных ночей, пять тревожных дней. Ведь и днем проволочное заграждение могли проверить каждую минуту. Пять суток как в лихорадке, в постоянной работе, в нервном напряжении, в трепете каждой жилки, в первобытной, смертельной настороженности. Пять суток как в бредовой горячке… Но вот проход сделан и старательно замаскирован. Усталый не от работы, а от нечеловеческого нервного напряжения, вялый и расслабленный, упал Бармаш на соломенную труху и замертво проспал до утра. Утром проснулся отдохнувший и посвежевший. Вышел во двор, посмотрел вокруг, вспомнил все, и снова его охватило нервное лихорадочное напряжение. Всматривался в лица товарищей и видел в них то же самое. Вечер… Вечер должен был решить все. Все они ходили молчаливые, задумчивые, суровые. Никто и словом не обмолвился за целый день о самом важном — о вечере.
Долгий, нестерпимо долгий и нудный весенний день. Он полз, как на волах, бесконечный и страшный своей бесконечностью. Казалось, кто-то назло прибил солнце гигантским гвоздем в зените неба, и оно застыло там. Беспокойство заглушали трудом. Никогда еще никто из их десятки не орудовал лопатой так старательно.
31
Наконец после долгого, утомительного и напряженного ожидания наступил вечер. Путь в лагерь. Ворота. Поверка. Баланда. И вот они уж предоставлены самим себе. Курят, что удалось выпросить дорогой, разговаривают. Без дела, томясь, бродят вдоль двора…