Бармаш знал, что в лагерь идет на верную смерть, но знал также и то, что долго там не задержится. Или умрет на воле от пули, или сбежит.
По той же терногородской улице, по которой гнали его из больницы в темную дождливую ночь в ноябре, провели Миколу через обитые проволокой ворота в тот же лагерь. Только было теперь в том лагере гораздо свободнее и более «упорядоченно». Дом, основательно отремонтированный, занят был под комендатуру и жилье. Перед воротами — сбитая из толстых горбылей пулеметная вышка. Длинный, почти совсем без крыши коровник дополнительно обнесен еще одной оградой из колючей проволоки. Посреди двора вкопан в землю гладко обструганный телеграфный столб. На куске фанеры, прибитом к этому столбу, чем-то смоляно-черным выведено по-немецки слово «смерть». Ниже — еще какие-то мелкие буквы, но прочесть, разобрать их на ходу так и не успел. Его быстро протолкнули через ворота, две калитки и бросили в холодную пасть коровника.
В коровнике, прямо под небом, сидели на перетертой соломе или стояли, сбившись в группки, десятков пять-шесть одетых как попало, на вид довольно крепких, здоровых людей. Дальше, за тяжелой дверью на толстых, кованных в сельской кузнице петлях, в отдельной от коровника каморке для доярок, лежало на земле еще десятка два вконец истощенных, похожих на мертвецов, неопределенного возраста мужчин в лохмотьях, которые теперь только отдаленно напоминали солдатскую одежду.
В коровнике растерянно и хмуро толпились схваченные в селах внезапно в прошлую и позапрошлую ночь такие же, как и Бармаш, окруженцы. А в каморке для доярок, которую здесь называли по выдумке какого-то шутника-смертника «салоном смерти», казалось, уже доживали свои последние дни советские пленные знакомого Бармашу с осени довольно большого лагеря. Каких-то два десятка из нескольких сот расстрелянных, задушенных зимой голодом, холодом, изъеденных вшами, замученных ранами, цингой и дизентерией.
Весь этот день Микола провел как в чаду тумана. Утром на следующий день ему дали кружку мешанины из отрубей и картофельных очисток, которую называли здесь баландой и которую выдавали жителям «салона смерти» очень редко…
В то же утро в лагерь привели еще несколько десятков таких, как и он, правда, значительно здоровее, чем он, парней. Хотя и были схвачены внезапно, почти все они, казалось, не падали духом: пусть и так, пусть прозевали они свою минуту теперь, но завтра они ее уже не прозевают…
Между прибывшими быстро завязывались знакомства, которые чуть ли не молниеносно перерастали в дружбу. Тут встречались иногда даже и старые знакомые. Люди, по законам какой-то непостижимой на посторонний взгляд симпатии собирались в кружки, забивались по углам коровника, делились принесенной из сел едой и таинственно перешептывались все об одном. Хотя громко слово «побег» и не произносили…
Все это время горячо и непрерывно думал об этом и Микола…
Думал и знакомился, присматривался к товарищам…
Белокурый, живой и энергичный Дмитро, которого пригнали в лагерь на день раньше Бармаша, больше находился в «салоне смерти». Хромая и немного, как после давней контузии, заикаясь, он подбадривал вконец истощенных товарищей, помогал чем мог и подкармливал тем, что принес с собой и что мог собрать среди вновь прибывших.
Молодой, бодрый и даже веселый, он, казалось, всюду успевал. За один день перезнакомился со всем лагерем, а с Бармашем чувствовал себя уже к вечеру первого же дня настоящим и самым близким другом… Да было у них и в самом деле много общего: оба, как оказалось, служили в одной армии, оба были тяжело ранены и обоих подобрали, спасли и выходили местные жители. И теперь снова внезапно схваченные, попав в лагерь, они оба страстно и настойчиво мечтали и думали только об одном: о свободе, о побеге, о борьбе…
И Бармаш уже начал думать, что вот он уже и не один…
За три дня лагерь снова заполнился людьми и приобрел (по крайней мере в глазах Бармаша) свой прежний, осенний вид.
На четвертый — было как раз воскресенье — отовсюду, из всех ближних и дальних сел и районов, пришла к Терногородке добрая сотня девушек, женщин и детей. Принесли своим спасенным и снова утраченным постояльцам еду, одежду, какие-то новости и подбадривающее слово. Передавали у калитки принесенное, группками собирались под проволокой, переговаривались с пленными. И немцы впервые почему-то не запрещали этого, терпели свидания у колючей проволоки, по крайней мере больше часа.
К Бармашу из Жабова пришла Оксанка. Принесла целую буханку хлеба, кусок сала и бутылку молока.
А того белявого Дмитра навестила невысокая, хорошенькая, темноволосая девушка в короткой цигейковой шубке и шапочке, обшитой лисьим мехом. И Дмитро, как только увидел ее, сразу забыл обо всем. Ломая всяческие запреты, подвергаясь смертельной опасности, бросился к воротам, а когда его отогнали оттуда, ринулся на проволоку, вцепился в нее руками, лихорадочно что-то выкрикивая, хватая на лету каждое слово девушки, не замечая вокруг себя никого и ничего.
Когда же немцы и полицаи начали разгонять прибывших, девушка отошла от колючей проволоки последней.
А Дмитра едва отогнал от проволоки ударом резиновой дубинки немец. Весь взбудораженный, с сияющими глазами, он сразу же бросился в «салон смерти» и начал раздавать направо и налево принесенную девушкой передачу.
— Кто она тебе, кто эта девушка? — не мог сдержаться, чтобы не спросить, заинтересовавшийся Бармаш.
— Как кто? — удивился Дмитро, тряхнув русым чубом. — Яринка, конечно!.. Чудесная девушка Яринка!..
— Что чудесная, — не сдержал улыбки Бармаш, — это видно и без объяснений. Но…
— Ах, вот о чем!.. — наконец догадался Дмитро. — Прости! Я ведь совсем забыл, что ты не знаешь… Яринка — понимаешь? — ну, спасительница моя… Такая, понимаешь, девушка!..
— Понимаю, все понимаю… А чего-нибудь нового она тебе случайно не рассказала?.. Ну, сам понимаешь…
— Понимаю, как же! Но только нового она ничего не рассказала… Последняя «Молния» попала к нам дней десять тому назад. А новой…
— «Молния»? — изумленно и даже с опаской поглядев Дмитру в глаза, переспросил его Бармаш. Переспросил невольно, пораженный этим таинственным словом, которое теперь уже навсегда связывалось в его чувствах со страшной судьбой синеглазого жабовского Славки и слепого Микиты.
— Да, «Молния», — теперь уже как-то нерешительно и сам как бы насторожившись оттого, что Бармаш переспросил, подтвердил Дмитро. — А что?..
— Да так… Выходит, и ты что-то слыхал о «Молнии»?
— Ну, как же!.. Кто же о ней в наших краях не слышал!.. Разве что только какой-нибудь политически неграмотный! — широко улыбнулся собственному остроумию Дмитро…
— В самом деле? — совсем не обижаясь на этот намек, снова переспросил Бармаш. — А что же это такое — «Молния»?
— Это, понимаешь… — Дмитро оглянулся вокруг и понизил голос. — Это, понимаешь… Одним словом — не сейчас… Одним словом, сейчас не место… Расскажу тебе, как только подвернется удобный момент…