Как-то в феврале, в пургу, Гришка, никем не замеченный, ночью приехал в Жабово. Как всегда пьяный, он побрел сквозь снеговую метель к первому попавшемуся на глаза освещенному окну.
К несчастью, это было окно старой Ганны.
Не стучась, Гришка навалился плечом на дверь, выбил засов и из темных сеней шагнул в освещенную каганцом хату. Стоял молча, покачиваясь какую-то минуту и стараясь понять, куда попал. Наконец понял, икнул и выругался:
— Доннерветтер! Окон не маскируете! Я шпрехен зи дойч! Шнапс! — И замолчал, испуганно вытаращив глаза. — Так вот оно что!.. Комиссара, выходит, прячете!
Непослушными руками Гришка начал рвать кобуру на поясе, подбадривая себя выкриками:
— Стой, ни с места! Хенде хох!
Бабушка Ганна вскочила с лежанки и, заслоняя собой больного, оттеснила полицая к столу.
— Да ты что, Гришка? Опомнись! Какой комиссар?
— Знаем! Мы все знаем. На три метра в землю видим!
Оксанка тем временем, не успев одеться, юркнула в открытую дверь и подалась через улицу, к бабке Текле… На этот раз все обошлось сравнительно спокойно. Старая Ганна угостила Распутина вишневкой. Бабка Текля надавала ему пощечин и повела отсыпаться в собственную хату.
Однако с тех пор, хоть и убедили Гришку, что Микола тяжело, может даже смертельно, болен, он уже не спускал с него глаз. Каждый раз, приезжая в Жабово, он прежде всего заходил в хату старой Ганны.
— Ну что, комиссар, еще лежишь?
— Лежу, — отвечал Бармаш.
— Лежи, лежи, долго ты у меня не залежишься…
В другой раз спросил:
— А ты, комиссар, шпрехаешь по-немецки?
— Нет, — отвечал Бармаш.
— О! — даже обрадовался Распутин. — Хотя, верно, и грамотный, а мужик. Явропейской культуры не понимаешь.
— Нет, — искренне признался Бармаш.
— Ну, ничего… Выздоравливай, мы тебя там научим, — мрачно пообещал Распутин, злясь оттого, что Бармаш не хочет вступать с ним в разговор. — Думаешь, не знаю, откуда ты взялся и чем дышишь? Знаю! Ты, брат, у немецких властей на карандаше, никуда не сбежишь! О! Явропейский порядочек…
Бармаша корчило от злости и отвращения. Но он сдерживал себя, отмалчивался. Верил, что в удобный момент, когда дойдет до дела, Распутину его не удастся поймать.
Но он ошибся. Распутин оказался более бдительным, чем можно было думать, да и жандармы предусмотрели все заблаговременно.
28
За окном стояла непроглядная ночь. Еще с вечера, не утихая, шумел над селом первый весенний апрельский ливень.
В полночь засов наружных дверей снова с грохотом соскочил с петли. Звонче послышался плеск дождя, и на пороге, мигая электрическим фонариком, остановился забрызганный выше колен грязью Гришка Распутин.
— Ну вот, комиссар, теперь уж гут! Теперь уж мы поговорим! Хватит отлеживаться! Вставай и собирайся. Шнель, шнель!
Гришка был почти трезвым.
За его спиной в синеватом электрическом свете виднелась фигура немецкого жандарма, царапал лапами дверной проем серый волкодав.
В дождь, в весеннюю распутицу, собранный в далекий путь убитой горем старушкой, шел Бармаш по той же грязной, черной дороге, на которой упал тогда, осенью, без надежды подняться. Шел обратно в район. Над полями проносился порывистый весенний ветер, капли холодного дождя били в лицо, опьяняюще пахло степью и волей. А на душе у него была черная, беспросветная ночь, и голова тяжело опускалась на грудь.
Однако он чувствовал себя крепче, чем осенью, чувствовал в себе силы бороться до конца.