Эта мысль была ужаснее, чем тысячи атак и тысячи собственных смертей. Казалось, что это самое страшное, этого он уже не выдержит, что оно будет стоять перед глазами завтра, будет преследовать всю жизнь синими глазами, стыдливой, еще детской улыбкой. Почему выпало на его долю еще и это, самое невыносимое?.. Почему он не удержал парня? Почему?!
Сидя на скамье, мать Славки вцепилась скрюченными пальцами правой руки в свою косу. Широко раскрытыми невидящими глазами долго смотрела куда-то в пространство, а потом, хрипло, страшно застонав, начала биться головой о стол.
А Бармаш, закусив до крови губу, боясь взглянуть в ее сторону, из последних сил сдерживал себя, чтобы и у самого не прорвался неистовый крик от невыносимой боли.
Не мог, не знал, как утешить и успокоить ее, не было у него сил выжать из себя и слова… Лежал безмолвно, вперив глаза в потолок, напрасно пытаясь подавить внезапно оживший давний шум в голове, сквозь который слышался ему теперь до ужаса живой, глуховатый голос Славки:
И от этого воображаемого и такого до боли живого голоса, от этих слов, прозвучавших сейчас так пророчески значительно, ему стало еще страшнее… Страшнее от мысли, от пронизывающего ощущения, понимания того, что Славка тогда будто наперед знал, что так будет, тогда, в мыслях, видел мать в страшном, невыносимом горе и на будущее, заблаговременно готовил ее к этому, утешая:
Неужели и вправду мог подумать он, что эти слова его стихотворения могут обернуться таким страшным обращением не к какой-то там воображаемой, а к своей, родной матери? Нет, наверное, не думал… И все же… Все же, верно, что-то такое предчувствовал.
И мог ли, имел ли право он, Бармаш, если бы даже и подумал, отговаривать его от того, к чему он заранее уже подготовил себя в душе? Мог ли остановить?.. Ведь во всем мире сейчас идет борьба не на жизнь, а на смерть… Речь идет о жизни или смерти целых народов… И можно ли в этой борьбе все предусмотреть или обо всем подумать, если тебе каждый день приходится рисковать в этой кровавой битве не только своей, не только собственной жизнью?!
Нет, трудно, просто невозможно все же найти для себя утешение или оправдание… Страшная, может, самая страшная эта минута в его жизни… И все же… Даже так, даже теперь… Все равно надо как-то держаться. Выдержать, выжить, выздороветь… Потому что он уже просто не имеет права умереть, не отомстив…
27
Все говорило о том, что к зиме фронт стабилизировался. В декабре, оставляя на дорогах отступления сотни тысяч трупов и разгромленную военную технику, гитлеровцы под ударами Красной Армии откатились далеко на запад от Москвы.
Весь январь беспрерывным потоком через Жабово шли на запад грузовые санитарные машины, переполненные ранеными и обмороженными немецкими солдатами.
Даже из продажных газет было ясно, что не все идет так, как того хотят гитлеровцы.
Небо войны, затянутое с лета непроглядно черными тучами, понемногу прояснялось.
Постепенно выздоравливал и Бармаш.
В конце февраля он впервые поднялся с постели и прошел пять шагов по хате, от кровати к окну. В середине марта первый раз вышел во двор и захлебнулся от степного простора, от ледяного, но уже по-весеннему свежего ветра.
Спустя некоторое время он уже помогал, как мог, одной рукой своей хозяйке. Крепло, наливалось здоровьем тело. Только рана в плече еще беспокоила. Она то зарубцевывалась, то снова открывалась, оставляя неподвижной руку.
Но он уже верил, что скоро совсем поправится. Ждал первых теплых дней и того времени, когда почувствует себя более или менее здоровым. И тогда уже решит, что ему делать со своей чудом спасенной жизнью.
Вскроются реки, подсохнут тропинки, и он полетит вместе с перелетными птицами, которые будут возвращаться из теплого края.
Куда?!
Совсем недалеко отсюда, километрах в двухстах, были его родные края, но не о них думал Бармаш, не туда его тянуло.
Звал к себе, уже дышал в лицо огнем, волной тугого, горячего воздуха фронт…
Да не повезло ему и на этот раз.
Не один он такой был на оккупированной территории. И не только он думал о себе. Думала о нем и оккупационная власть, не спускал с него глаз пьянчуга полицай Гришка Распутин.
Почти до середины февраля Гришка ничего не знал о Бармаше, хотя и бывал в Жабове не менее двух-трех раз в неделю. Не знал, потому что Бармаша опекало все село, от мала до велика.
Первый, кто видел Гришку Распутина, сразу подавал сигнал. И пока предатель болтался по селу, его уже не выпускали из виду, отвлекали от хаты старой Ганны. Гришка бахвалился, кому-то угрожал, бродил от одной хаты к другой, незваным усаживался за чужие столы.
— Я есть шпрехен зи дойч! — кричал он, стуча кулаком по столу. — Явропейская культура! О! А ты? Что ты? Мужик! А! Шнель шнапс, яйка!
Иногда ему подливали даже свекловичного «шнапса» и, совсем пьяного, наконец с облегчением выпроваживали из села.
Когда с Распутиным справиться не могли, когда он все же рвался в хату старой Ганны, тогда в качестве железного резерва вызывали бабку Теклю.
Бабка Текля не церемонилась. Действительно железной рукой она брала своего воспитанника за шиворот и выталкивала на мороз. Если он упирался, давала по морде. Гришка сразу обмякал, подчинялся и делал то, что приказывали… Одной только бабки Текли он боялся с детства и слушался беспрекословно, хотя угрожал ей и обзывал мачехой (правда, когда ее и близко не было).
Итак, Бармаша оберегали зорко и старательно. Оберегали несколько месяцев и… все же не уберегли.