— Поэт? — С живыми поэтами Бармащу встречаться не приходилось. Ему почему-то стало неловко от Оксанкиной бесцеремонности, будто она сказала что-то такое, о чем на людях говорить негоже.
Немного даже смущаясь, Бармаш спросил, между прочим, лишь бы что-то сказать:
— В самом деле?
Славка спокойно кивнул головой. К удивлению Бармаша, он, пожалуй, впервые не покраснел, не смутился оттого, что его назвали поэтом.
— Пусть он что-нибудь прочитает, — настаивала Оксанка.
— Неинтересно, — ответил ей Славка. — Не до этого.
— Чего же… прочитай.
Славка задумался.
— Ну, вот это… когда мы в июле оружие искали… я еще тогда хотел написать. А получилось только недавно. Вспомнил лесную поляну после боя и подумал, что где-нибудь есть и сейчас такое. На дворе зима, и будто я там… А стихотворение называется «Матери»…
Бармаш ждал чего-то детски наивного, школьного.
А Славка, прищурив синие глаза и обращаясь к кому-то неизвестному, начал слегка нараспев, приглушенным, ровным голосом:
Славка умолк. Молчал и Бармаш, потому что такого он совсем не ожидал. Он не знал, хорошо это или плохо, поймал только себя на том, что слушал с интересом и что стихотворение волнует, вызывает тревожное чувство.
После этого он стал смотреть на Славку с непонятным для себя уважением, как на равного по летам. И чем дальше, тем больше и больше сближался с ним.
Прочитав сводку, записанную Бармашем, Славка просиял, взволнованно воскликнул:
— Здорово! Мы ведь сможем из этого большую «Молнию» сделать!
— Как это — молнию? — прикинулся, что не понял и никогда ничего не слыхал, Бармаш.
— Вот так и сделаем! Обязательно! Да, правда, вы ж не знаете… Это мы тут так листовки называем.
— Листовки? А почему?
— А потому… Попала как-то еще в декабре к нам такая листовка. Здесь напечатали. Откуда-то или из Подлесного, а может быть, и из Скального. «Товарищи! Не верьте лживой фашистской пропаганде!» Далее о ходе боевых действий за октябрь и ноябрь, об Октябрьском параде в Москве, нашем контрнаступлении, подписано одним словом: «Молния».
— А что же это может означать — «Молния»?
— А кто ж его знает… Может быть, организация такая. Точно не скажу, потому что та листовка была одна-единственная, и больше такие к нам не попадали. Все село тогда обошла. Теперь, если кто хочет сказать о листовке, то только «Молния» и «Молния». Мы еще здесь с одним пареньком переписывали ее разов по двадцать. А потом еще и свою одну составили. А так как негде было добыть сводок, то уже больше и не писали. А теперь — его! Перепишем, чтобы по одной, по две на деревню хватило. А дальше пойдут, как огонь на пожаре. — Голубые глаза Славки заблестели и еще больше потемнели. — Настоящая будет молния с громом!.. Да еще и стихотворение об этом напишу! Обязательно!..
Однако написать это стихотворение ему так и не пришлось. Через три дня Славку неожиданно задержали терногородские полицаи. Поймали его уже после того, как он распространил около двух десятков листовок по окрестным селам. Задержали в Марьяновке, обыскали и, как на грех, обнаружили одну-единственную переписанную от руки листовку, которую он так и не успел или не смог уничтожить… Допрашивали, где взял, кто писал, где слышал сводку и где хранился радиоприемник. И много ли таких листовок уже успел распространить… Сказал, что написал только эту одну… Что подслушал сводку у приемника случайно проезжавших немцев, которые останавливались у них на ночь. Ему не поверили. Били, доискивались связей, снова искали ту таинственную «Молнию». Сделали обыск у матери. Потом снова зверски истязали, не давая отдыха ни днем ни ночью. А Славка твердил одно:
— Никакого приемника нет. Ничего не знаю. Подслушал у немцев…
Потом он вообще перестал говорить.
А потом… Потом однажды ночью, видимо боясь, что не выдержит и скажет что-нибудь лишнее, молодой поэт повесился в камере на ремне.
Его мать, молодая еще женщина, поседела от страшного горя. Полусумасшедшая, она ходила по соседям от дома к дому и страшным, хриплым шепотом спрашивала:
— За что? Люди, что же это?
Зашла и к старой Ганне. Сидела на скамье, смотрела в стену, выше головы Бармаша, и говорила:
— Он же еще ребенок! Зачем? Кто его послал? Почему не меня?
От ее слов, от вопроса, обращенного будто прямо к нему, на Бармаша повеяло страшным холодом. Черной молнией пронеслась мысль: «Ведь это же я! Я послал Славку на смерть!»