Хозяев он совсем не замечал, словно это были не люди, а вещи. За все дни ни разу ни к кому не обратился. Только через вестового, да и то лишь в случае крайней необходимости.
В хате держал себя так, будто был в сыпнотифозном бараке или в грязном хлеву. Боялся присесть на скамью, боялся дотронуться рукой до стола или кружки. А если и садился на стул, то только после того, как вестовой сотрет невидимую пыль и подстелит газету. Держался так, словно со всех углов на него ползла грязь и всякая инфекция. Ел на стуле, подстелив салфетку. Сидел только на своей походной кровати.
Одним словом, относился ко всему — к вещам и к людям — с подчеркнуто оскорбительной, откровенной брезгливостью. И все время бурчал себе под нос или своему вестовому, высокому, длинноногому парню в короткой, выше колен шинели, с почерневшими от мороза щеками и большими, спокойными серо-голубыми глазами:
— Господи, что за нация! Во всем селе приличного дома не нашлось. Телята, сопливые дети… Так и гляди, как бы не заразиться тифом или дизентерией. Какое право имеет жить, использовать жизненное пространство такой некультурный народ! Как ты думаешь, Ганс, эти туземцы когда-нибудь моются?
Ганс промолчал.
Но оберст, проклиная некультурность и неполноценность своих хозяев, сам плевал на пол, при больном дымил вонючими сигаретами так, что в хате стало сизо от дыма, от вони нечем было дышать.
Утром, проснувшись и боясь вылезать из теплой постели, оберст какое-то время внимательно прислушивался к разговору Оксанки с бабушкой Ганной и потом позвал шофера:
— Послушай, Ганс, как ты думаешь, о чем они поют, эти дикарки?
— Поют? — Ганс смущенно прищурил глаза. — Мне кажется, герр оберст, что они просто разговаривают.
— Удивительный язык. Какой-то тягучий, расслабляющий. Одним словом, какой-то птичий язык…
— Язык, как и всякий другой, герр оберст.
— Ну, не говори… Речь полноценного народа должна быть мужественной.
— Между прочим, — осмелел Ганс, — многие считают, что наши союзники итальянцы тоже не говорят, а поют.
— Ну, — оберст скорчил пренебрежительную мину, — если говорить между нами, то я, например, не считаю итальянцев настоящими арийцами, а их язык настоящим языком… Нет, Ганс, такой народ и такой язык, как этот, не имеют права на существование. Все это должно отступить перед настоящими, расово полноценными народами и наконец бесследно и навсегда исчезнуть.
Обнаглевший гитлеровский оберст не только открыто презирал, порочил наш народ, он обрекал его на гибель, на полное уничтожение. И это, разумеется, было не только его, оберста, личное мнение.
Бармаш понял, о чем шла речь, но все же сдерживался, закусив губу и с трудом переводя дыхание, подавляя в себе отвращение. Сдерживался еще и потому, что болтовня оберста интересовала его значительно меньше, чем радиоприемник.
С той минуты, как радиоприемник внесли в хату, Микола потерял покой, радиоприемник так и стоял перед его глазами и не давал уснуть почти всю ночь. А когда наконец сомкнул глаза, то и во сне привиделся радиоприемник, Бармаш вертел его блестящие белые колесики и слушал, слушал Москву. Оттого, что этот приемник, а с ним и Москва были такими близкими и вместе с тем такими недосягаемыми, Миколу бросало то в жар, то в холод, руки дрожали, щеки горели.
Ночью шел снег. Под утро поднялась пурга, замела дороги, навалила высокие сугробы, и оккупанты были вынуждены задержаться в селе.
Оберст позавтракал, от скуки курил сигарету за сигаретой и задымил всю хату, прослушал последние известия, несколько песенок и, выключив приемник, куда-то ушел. Вслед за ним вышел и Ганс. Через полчаса отправилась за чем-то к соседям и старая Ганна.
— Оксанка, слышишь, Оксанка! — приглушенно, тяжело переводя дыхание от нервного возбуждения, позвал Бармаш.
Оксанке не нужно было долго объяснять. Как была босая, с одной расплетенной косичкой, козочкой соскочила с лежанки и, раскрасневшись от волнения, дрожащими руками начала крутить колесики, наугад отыскивая в эфире то единственное, что было для них сейчас самым нужным, самым важным в жизни.
Сначала в приемнике что-то трещало, шипело, тоненько посвистывало. Потом начала прорываться музыка, немецкие голоса, и наконец довольно четко послышалось несколько русских слов. Они не разобрали, о чем шла речь, но обоих словно пронзило электрическим током. Они были так взволнованы, были так поглощены радиоприемником, что ничего не замечали вокруг себя, даже забыли, где они. Русские слова слышались будто из-за глухой стены и сразу где-то пропадали. Выплывали и опять исчезали. Бармаш весь обратился в слух. Оксанка нетерпеливо крутила колесики. И тут вдруг стукнула дверь в сенях, и на пороге хаты появился Ганс. Постоял, обвел взглядом хату, увидел девочку возле радиоприемника и громко, как показалось им — злорадно, расхохотался.
Оксанка, как на пружине, вскочила, в один миг очутилась в углу между лежанкой и кроватью. Прижав руки к груди и задыхаясь от испуга, бледная как полотно, она смотрела на него широко открытыми, темными глазами.
От неожиданности Бармаш окаменел. Острая и резкая боль словно ножом полоснула грудь, в глазах потемнело, и он, кажется, на минуту потерял сознание.
Брошенный приемник хрипел, свистел и шипел на всю хату.
Ганс посмотрел на девочку, перевел взгляд на Бармаша, оборвал смех. Лицо его сразу стало серьезным и даже обеспокоенным.
— Хорошо, очень хорошо, девочка, — проговорил он спокойным голосом. — Можете меня не бояться.
Однако, ошеломленные неожиданностью, они все еще не могли понять его и ждали чего-то ужасного.
— Вы меня не понимаете? Да? — Ганс прикрыл за собой дверь и решительно шагнул к приемнику. — Вам хотелось послушать Москву? Да? — Он покрутил одно колесико, второе, и… ровный, спокойный голос заполнил всю комнату: «…существенные изменения наблюдаются также и на других фронтах, но…»
— Прошу, — сказал он, — слушайте и ничего не бойтесь. А я буду смотреть, чтобы оберст не застиг нас врасплох.