Да, многие из них уже проклинали войну. Им надоело воевать. Только и слышалось на каждом шагу: «Война не гут, война шлехт». Они уже устали от крови, но — каждый по-своему.
Одни проклинали войну, а вместе с ней и Советский Союз. Другие — их было большинство — проклинали все на свете, и своих и чужих. Но попадались и такие, которые, боязливо оглядываясь, проклинали одного Гитлера.
Как-то проезжал через село отряд жандармерии.
Эти не были похожи на фронтовиков. Сытые, краснорожие, напыщенные, в голубых шинелях. В хате у старой Ганны заночевал один из них, высокий, широкоплечий, упитанный, с хорошо натренированными мускулами, образцовый экземпляр гитлеровского шуцмана. Чувствовал он себя в чужом доме независимо и свободно, естественные нужды, боясь мороза, отправлял прямо в сенях. Хвастался храбростью и выдержкой своих вояк. Превозносил ум и храбрость фюрера и удивлялся некультурности «туземного» населения.
Бармаш молчал, стиснув зубы, но в конце концов не выдержал и, когда жандарм особенно расхвастался храбростью своих солдат, спросил:
— А ты на фронт едешь?
Жандарм удивился:
— Нет, нет! В Донбасс, на юг Украины, для контроля.
Бармаш знал, какой это был контроль. Ему не хотелось продолжать разговор с этим зверем в человеческом облике, но жандарм решил порисоваться своей работой.
Он вытащил из кармана толстую пачку фотографий, около сотни небольших снимков. Бармаш ужаснулся, задохнулся от приступа гнева и боли, от всего этого помутилось в голове. Сотня открыток, и на каждой — виселицы, виселицы, виселицы. И рядом с повешенными — палачи. Это было дикое сумасшествие.
Жандарм спокойно объяснял:
— Это из Польши, а это из Франции, из Бельгии, из Голландии, Норвегии, Дании, Югославии, Греции… А вот Украина. Не думайте, что с вами будут церемониться. Нет, фюрер заставит каждого дрожать, приходить в ужас от одной его тени.
У Бармаша потемнело в глазах. Чтобы не потерять сознание от злобы и бешенства, он до крови закусил губы и закрыл глаза. Этого он не ожидал даже от фашистов. До чего может дойти человек в этой «новой Европе»! Месть! Никогда еще Бармаш не чувствовал, как сладко звучит это слово.
За окнами бушевала зима, трещали крепкие морозы. Все чаще и чаще оккупанты жаловались: «Зима не гут», «Война не гут». И уже тише: «Гитлер не гут» — не раз уже слетало с уст оглупевшего, ослепленного «винтика» военного механизма, который назывался немецким солдатом.
Появились сфабрикованные «украинские» газеты. Подкупленные предатели лизали немецкий сапог, ползали у ног Гитлера и радовались своему положению рабов и продажных шкур, во все горло зазывая, заманивая в рабство людей.
Но люди хмуро и загадочно молчали. Да нет, они не молчали. Так только казалось. На самом деле они жили, ненавидели, боролись и еще находили в себе силы смеяться.
Да, люди и смеялись. Будущий фольклорист еще соберет те частушки, пословицы, стихи, песни, которые, словно из разорванного мешка, сыпались на головы фашистов в это мрачное время. Не плач невольничий раздавался в тех песнях. Народ находил в себе силы, живя в рабстве, бороться и насмехаться над своими угнетателями. И ненавидеть, до крайности, до самозабвения…
Внук молчаливой и суровой бабки Килины Явтушихи — одной из троих спасительниц Бармаша — сирота Микита Явтух заходил к ним в хату за всю зиму всего, кажется, раза два. Но запомнился Миколе надолго. Не словами, не делом каким-нибудь, а одной только неудержимой, лютой ненавистью, которая прямо клокотала в его худощавом теле, жгла огнем изнутри, рвалась неудержимо наружу. Похожий на подростка, хотя ему было уже, наверное, лет семнадцать. Левый глаз — навсегда затянут синеватой пленкой века, правый желтоватый, округлившийся как у птицы, напряженный и злой. И весь он какой-то настороженный и колючий.
Невольный, неосторожный вопрос Бармаша, что это у него с глазом, Микиту взорвал, словно его кто кнутом стегнул.
— Ничего! — прошипел со злостью и, крутнувшись на месте, бросился сразу к дверям. И уже из сеней, прикрывая за собой дверь, добавил: — Ничего!.. Дождутся!.. У них еще оба повылазят!
— Что это с ним? — спросил изумленный и смущенный Бармаш у Оксанки.
— А это у него с того времени, как «Молнию» проглотил… — совсем обычно, хотя для Миколы почти ошеломляюще, ответила девочка.
Оказывается, когда Бармаш тут уже поправлялся, гитлеровские власти снова было подняли суматоху во всем уезде, чуть ли не два месяца доискиваясь концов какой-то таинственной и никому еще не понятной тогда «Молнии», вылавливая, арестовывая и пытая множество всякого люда.
Именно тогда, возвращаясь пешком из Новых Байраков, набрел Микита по дороге на новобайракского жандарма Бухмана, ехавшего в санях вместе с полицаем Гришкой и старостой Макогоном. Приказал ему жандарм остановиться. А Микита, обходя сани, будто выхватил из кармана кожушка что-то белое, какую-то бумажечку, да и бросил ее себе в рот. А жандарм с ходу огрел парня через голову проволочной плеткой с заплетенной на кончике пулей. И пуля та угодила прямо в глаз. Потерявшему сознание, залитому кровью, разжал жандарм штыком зубы, однако ничего во рту не обнаружил да и бросил в поле на снегу, полагая, что тот уже мертвый.
Вот тогда Микита хоть и пришел в себя и до дома кое-как добрался, но глаз потерял навеки. И только значительно позднее, где-то уже в январе, сам признался Славке и Оксанке, что имел при себе и действительно проглотил, боясь обыска, похожую на Оксанкину, только с подписью «Молния», листовку. И не сожалел. И жизни, говорил, не пожалел бы, если бы что… И, самое главное, понимал Бармаш, таких, как он, теперь вокруг были сотни, если не тысячи…
25
В конце января в селе остановилась колонна немецких машин. Маленькое село кишело обмороженной нахальной солдатней, набившейся в каждую хату так, что и повернуться негде было.
И только у старой Ганны поселился один-единственный офицер. Упитанный, с холеным, розовощеким лицом, нафабренными, пушистыми усами и каким-то отвратительно высокомерным выражением, он, как рассказывали соседи, сначала долго привередничал, перебирая хаты, и наконец, убедившись, что Бармаш не инфекционный больной, избрал себе хату старой Ганны, как более чистую, теплую, «без телят и маленьких детей».
В теплой с меховым воротником шубе, белых фетровых, обшитых кожей валенках, в новенькой, из дорогого меха шапке, он возил с собой четыре чемодана, походную кровать, несколько термосов и радиоприемник. Шофер, исполнявший одновременно и обязанности вестового, обращался к нему «герр оберст».
Герр оберст как вошел под вечер в хату с высокомерно-брезгливым выражением лица, так и уехал на третий день, не изменив его.