Девочка вся вспыхнула и совсем растерялась, Бармаш, не имея сил сдержаться от желания узнать что-то новое, воспользовался ее замешательством и заговорил безжалостно и жестко:
— Одним словом, Оксанка, хотела соврать и… не смогла. Врать, вижу, ты не умеешь. Да и вообще пионерам положено говорить только правду… Поэтому, раз уж поймалась, лучше рассказывай все.
И растерянная, доверчивая девочка, еще больше смущаясь под его притворно суровым взглядом, рассказала все.
Такие и другие листовки распространялись тогда, наверное, по всей области. Особенно в ночь с шестого на седьмое ноября. Эта — залетела в Жабово при довольно необычных обстоятельствах. Занес ее сюда пьяный полицай Гришка Распутин. Успел показать лишь бабке Текле, Хвастал, что знает будто, кто их распространяет, и завтра же доберется до них… А Оксанка, когда он наконец уснул, выкрала эту листовку, показала ее кое-кому из знакомых, а потом надежно припрятала на чердаке, в стрехе.
— И что ж этот Гришка? Не хвалился, откуда он ее достал? Не разыскивал, выспавшись?
— Кто его знает! Не слыхала. Утром он отправился в Терногородку, да и все. Может, и совсем забыл. Да и не до того было в то время… Что уж там одна листовка, если тут началось такое… такое…
Из Оксанкиных рассказов Бармаш впервые узнал о событиях, которыми сопровождались Октябрьские праздники в области, о переполохе среди оккупантов, о их лютых расправах, расстрелах пленных и даже подозреваемых в чем-то, а то и ни в чем местных людей и о том, как добивали на мостике у речки его самого…
Только на одной дороге, от Терногородки до Новых Байраков, три дня лежали неубранными трупы нескольких десятков пленных… Да разве только это!
В тот день гитлеровцы осуществили широкие карательные меры. Прежде всего до основания сожгли два села. Потом черными стаями налетели эсэсовские отряды, и начались массовые расстрелы. В городах, местечках и селах по ночам сгоняли с постели сонных людей, не щадили ни стариков, ни детей. Сотнями собирали в толпы, выгоняли на окраины, к обрывам и глубоким оврагам, и там расстреливали из автоматов и пулеметов. Часто среди трупов оставались и недобитые или легкораненые. И уже днем они, еле живые от всего пережитого, в кровоподтеках, выбирались из-под трупов и страшными привидениями брели куда-то вдоль улиц и степных дорог. Одних успевали перехватить и спрятать те, кого волна убийства еще не коснулась, за другими охотились фашисты с собаками. Охотились, как на дичь, среди бела дня. Травили, пристреливая тут же, на дороге, посреди села. Гитлеровцы были уверены в своих силах, ничего не скрывали и ничего не стыдились. Они не хотели даже подумать о том, что расплата неминуема, что даром это не пройдет…
А в Умани, Первомайске, Тишкове, Кировограде вздыбились на центральных площадях, унизанные окостенелыми телами казненных, виселицы.
Особенно страшную славу приобрел в те дни комендант города Первомайска. Он лютовал как безумный, расстреливая и вешая с особенной яростью и садизмом.
В одном из сел, километрах в сорока от Первомайска, во время массовой облавы раненый коммунист начал отстреливаться. Он ранил, а может, даже убил какого-то жандарма. Хату оккупанты сожгли, обгорелый труп коммуниста повесили, а село подожгли со всех сторон. После этого еще более двух недель всюду разыскивали и вешали близких и дальних родственников убитого. Может быть, в этой звериной расправе проявлялась и известная «предусмотрительность» фашистских палачей. Может, они не хотели оставлять в живых и самых дальних родственников убитого, никого из тех, кто бы мог потом отомстить за него. А может, в самом деле гитлеровцы не замечали той пропасти, которая уже тогда зияла под их ногами.
Не замечали. Затуманенные кровью глаза их видели только «тысячелетний рейх», который должен завоевать всю планету, превратив ее в пустыню. И во имя этой пустыни, планетарного концлагеря, того кровавого сумасшествия они жгли, уничтожали голодом, вешали, расстреливали и онемечивали.
И все же они уже боялись, подсознательно чувствовали себя неуверенно и внутренне дрожали.
…Когда старая Ганна к вечеру вернулась из Терногородки, Оксанка почему-то боязливо прятала от нее испуганные глаза. Оксанка боялась не зря. Пока бабушка была на базаре, Бармашу стало хуже. Он весь горел, и даже без термометра можно было понять, что температура у него внезапно угрожающе подскочила.
Старушка всполошилась и взялась по-своему, как могла, спасать парня.
Сам же Бармаш никакой опасности в том не чувствовал. Хотя и был в жару, знал, что температура у него поднималась. Но он понимал и то, что после услышанного от Оксанки у него вместе с температурой определенно резко поднималась и воля к жизни… И прижимаясь горячей щекой к подушке, затиснув в зубах ее уголок, Микола страстно, горячо убеждал самого себя: «Поправлюсь… все равно быстро поправлюсь… Не буду колодой валяться здесь… Поправлюсь… Быстро».
И твердо верил, знал, был убежден, что так оно и будет.
24
В тот год стояла суровая зима.
Трещали обжигающие морозы. День и ночь не останавливаясь катились к фронту и с фронта вереницы грузовиков.
За стенами хаты лилась кровь. Там замерзали, умирали от голода, исходили кровью во время пыток, умирали на виселицах, падали под пулеметной очередью.
За стенами хаты нависла темная ночь оккупации. Исчезали, гибли в той ночи, как в бездне, дни, недели, месяцы. Ноябрь, декабрь, январь…
От всего, что творилось, казалось, можно было бы сойти с ума; не выдерживали даже не истерзанные боями и пленом нервы. Но Бармаш уже нашел внутреннюю точку опоры. Все свои силы, все свое мужество он сосредоточил на одном — выздороветь, набраться сил!
Он должен жить и бороться. Действовать. Действовать там, где это возможно. Пусть фронт далеко, все равно он должен бороться с врагом.
Отныне Бармаш будет мстить. Мстить несмотря ни на что. Только бы подняться. Жизнь его снова приобретает цену. Дорого, очень дорого заплатят за все гитлеровцы!
По мерзлой дороге грохочут машины. На фронт и с фронта. Везут оружие, снаряды, награбленный в украинских колхозах хлеб, почерневших от мороза гитлеровских вояк.
Вереницами идут санитарные автомашины, переполненные ранеными. Целые обозы фургонов, прикрытых брезентом, из-под которого торчат руки, ноги, головы сотен замерзших в окопах вражеских солдат.
Вечерами хату наполнял галдеж, смрад мокрых портянок, табачный дым. Слышалась картавая немецкая речь, громкий храп: в хате Ганны останавливались на ночевку гитлеровские солдаты.
Со злобой, с ненавистью прислушивался и приглядывался к ним Бармаш. Не все они были одинаковы, эти солдаты в серо-зеленых мундирах, со свастикой на пилотках. Одни — слепо преданные своему безумному фюреру, требовательные и злые, другие — равнодушные, удрученные, даже слезливые. Они пританцовывали от холода, дышали на замерзшие пальцы, оттирали побелевшие уши и носы и проклинали войну.