Когда это кончится? И как все это постичь? Кто поможет мне, одинокому и больному, понять все это, разъяснит, растолкует? Старая Ганна? Оксанка? Они и сами ничего не знают. Гитлеровцы, конечно, хвастают и запугивают… Но… Сегодня они все же вышли к Донцу… Нет, не может быть, чтобы все погибло!.. Нет! Очень уж страшно думать о таком!
Не думал, никогда не допускал, не мог даже во сне подумать, чтобы такое могло случиться.
И все же не верю, не хочу и не могу!
Но что я могу? Что могу сделать я, слабый, искалеченный человек? И даже если бы был здоровым и сильным?
Что я могу сделать против силы — против их автоматов, танков, «мессеров», минометов? Что я могу сделать один, если не устояла и отошла армия?
Ну вот, я поправлюсь, поднимусь, стану на ноги. А что я смогу?
У них — оружие, промышленность всей Европы, рабочие руки всей Европы, армии всей Европы, а я — один? И все же я не смогу… Не стерплю…
Что ж! Если так пойдет и дальше и если ко мне возвратится хоть капелька силы, я встану, вцеплюсь «ему» в горло и… умру… Снова «умру»? Да, но умру вольным, со всем тем, что есть во мне, умру как советский человек. Умру, борясь да последнего вздоха. Но… Нет. Не так… Нет… Буду бороться до последнего вздоха за этот строй, без которого не представляю своей жизни. За этот строй! И не я один… Разве не так же думает Оксанка, бабуся Ганна, Текля, Килина! Вот те, уже знакомые ему, подростки Славка и Микита. А если так думаю я, они, их соседи, все Жабово, весь район, вся республика, весь Союз, то… выходит, так думает и так будет действовать весь народ! Все народы!
А народ не может исчезнуть или погибнуть! Народ никогда и никто не уничтожит, он всегда непобедим…
И если каждый в народе думает, как я, если каждый, как я, готов умереть за этот строй, то… выходит, что такой строй бессмертен! Выходит, что нас нельзя победить! Мы — непобедимы!
22
Оксанка влетела в хату, раскрасневшаяся от мороза, взволнованная. Она задыхалась, глаза испуганно округлились.
— Деда Потапа и тетку Марину на санях привезли.
— На каких санях? О чем ты? — не поняв девочку, спросила старая Ганна.
— Ну как же о чем! Из Марьяновки привезли, после расправы. Их так исполосовали, что…
— Шшш! — старая Ганна испуганно остановила внучку, сделав страшные глаза, и незаметно кивнула на Бармаша.
Но было уже поздно. Микола понял, что в селе случилось что-то такое, что хотят от него скрыть, и не отстал от Оксанки, пока она не рассказала обо всем.
Вчера из Марьяновки в Жабово внезапно налетел кустовой комендант — крайсландвирт — Веббер с двумя полицаями. Донес кто или вышло это случайно, но явился он как раз в ту минуту, когда дед Потап с невесткой закололи поросенка и смалили его за огородами в терновнике. А колоть своих свиней без разрешения оккупационных властей считалось теперь страшным преступлением. «Преступников» тут же забрали в управу, в Марьяновку. Продержали ночь в каталажке, а утром, по приказу Веббера, полицаи выпороли нагайками почтенного шестидесятилетнего деда Потапа и его тридцатилетнюю невестку. Пороли на глазах у людей, пороли до крови…
— Как в повести Нечуй-Левицкого «Микола Джеря», — закончила Оксанка.
«В самом деле, будто при крепостном праве», — подумал Бармаш.
С тех пор, как немного поправился и начал воспринимать окружающее, Бармаш второй раз столкнулся с тем, что было для него более оскорбительно и невыносимо, чем сама смерть.
«Вот ты спрашивал, — мысленно рассуждал сам с собою Бармаш, — зачем нужна такая жизнь? Как ты мог так думать, о таком спрашивать? Не то что вся жизнь — каждый день, каждый час и минута, каждый вздох и каждая капля крови нужны тебе и твоему народу, чтобы жить, ненавидеть, мстить, бороться.
Ты правильно думал тогда, еще до войны, что у тебя есть что защищать. Поэтому ты сильный, стойкий, непобедимый. С тобой новые всечеловеческие, всепобеждающие идеи. Свет ленинизма освещает путь всем — он одинаково дорог и понятен Долорес Ибаррури, Морису Торезу и самому забитому, неграмотному негру из Киренаики. Всюду, куда бы ты ни пришел со словом Ленина на устах, — тебя поймут. За тобой новая страна, новый мир, ставший надеждой для всего человечества. Разве тебя, твой народ с таким богатством можно одолеть? Тебя, за кого стоит новое, которое побеждает, должно наконец победить всюду и непременно!
Ты, верно, думал, что в фашизированной Германии, в Италии или Испании нечего защищать и не за что воевать Гансам, Фрицам, Иоганнам…
Ты, верно, думал, что не за что воевать с тобой, с твоей страной Гансам, Фрицам, Иоганнам, что у них есть настоящий враг там, у себя дома, в Германии! Но ты очень удивился и на какое-то мгновение растерялся, когда увидел, что во власти фашизма, обреченного историей на неизбежную гибель, внезапно оказалась вся Европа.
Оружие Европы, хлеб Европы, индустрии Европы и сила рабочих рук Европы! И Гансы, Фрицы, Иоганны, которые еще в первый день войны должны были воткнуть штык в землю и брататься с тобой, теперь тянут с головы твоей матери теплый платок, гоняются за курами, ищут „шпек, млеко и яйка“… А гитлеровские молодчики-эсэсовцы калечат твоего отца, позорят твою сестру и вешают твоего брата…
Нет, нет, ты все же правильно думал, что не за что воевать в фашистской Германии Фрицам, Иоганнам и Гансам. Но только теперь по-настоящему глубоко ощутил, что старый мир — это не Иоганны и Фрицы… Старый, империалистический, фашистский, наконец, просто капиталистический мир защищает свое самое дорогое — свою жизнь… А для этого он идет на все, не брезгая ничем, для этого он туманит, опутывает и дурачит головы сотням, тысячам, а то и миллионам Фрицев, Гансов и Иоганнов.
Но неужели же только от этого он становится на самом деле сильнее, крепче, чем мы? Сегодня — возможно и да. Сегодня, в эту минуту — сильнее внезапным нападением, силой обмана мюнхенских „миротворцев“ и еще не проснувшейся к борьбе Европы, силой своего отчаяния.
Но завтра…
Завтра сильнее должен быть и буду я! Я, сегодня раненный, обессиленный, истекающий кровью…