Как бы ни складывалась военная ситуация сегодня, на стороне врага только голая сила, только страх неминуемой гибели. Враг ничего не может противопоставить мне, кроме голой силы. Гитлеровскую „Майн кампф“? Эту, с позволения сказать, „идеологию“ хлева и „теорию“ массового истребления, уничтожения целых народов и поголовного онемечивания? „Майн кампф“ — эту библию профессиональных палачей, которую даже фашистские заправилы стыдливо прячут от покоренных народов и никогда не переведут и не дадут прочесть ни одному человеку на всей оккупированной территории? Следовательно, идеология, которая смердит и которую надо скрывать от всего мира, голая сила?
А за мной — даже сейчас, когда я истекаю кровью, даже тогда, когда я или те, кто руководит всем ходом войны, чего-то недоглядели, допустили какие-то ошибки, даже если и так, — то на моей стороне неодолимая, непобедимая сила нового мира, за мной правда человечества и сила духа! А дух ломает и силу! Значит, наконец, если я, Бармаш, даже и погибну, дело не в этом, — за мной, за нами победа!
Весь этот ужас, унижение, весь позор и бесчестие, постигшие меня и тех, кто попал под вражеский сапог, должны вызывать не отчаяние, нет! Только ненависть, жгучую жажду мести, желание бороться. Каждый миг, каждую каплю крови и каждый вздох отдавать тому, чтобы бороться с врагом… Бить гитлеровцев всюду и везде. Бить в конце концов Иоганнов, Германов и Фрицев. Бить — пока они, вооруженные, топчут мою землю, незвано лезут в мою хату и обижают мою мать. Пока они мои враги, я должен и обязан их бить! Бить, пока они не прозреют, пока лживый обман не выветрится из их голов. А он обязательно выветрится. Так должно быть и будет…
Так… Все это так. Но одно дело — лежать в уютном доме, в теплой постели и рассуждать. А иное — совсем иное… Вот хотя бы и ты… Ты лично. Что ты можешь? Как ты можешь бить? Бить, если ты не в силах даже рукой пошевелить?
Ну и что же! Пусть неподвижный, пусть слабый, пусть даже смертельно больной, но не покоренный, я, сколько хватит моих сил и умения, буду поддерживать силу духа у тех, кто вокруг меня, у тех, кто может видеть немного ближе, чем я, у тех, кто, наконец, мог бы разувериться без моей помощи! Должен вести себя так, чтобы враг боялся, по крайней мере остерегался меня, даже больного и беспомощного.
Пусть у меня еще нет силы убить его! Но пусть он знает, что я стремлюсь, жажду его убить. И пусть знают гитлеровцы, что они не могут и не будут безнаказанно, безбоязненно топтать мою землю. Даже здесь, в глубоком тылу. Пусть знают те, что стоят над гитлеровцами, фашистские заправилы, что для того, чтобы удержать меня, даже больного, обеспечить проезд своих войск по моим дорогам, они должны здесь, в тылу, возле меня, в Жабовых, Марьяновках, Терногородках и Уманях, в тысячах Терногородок и Уманей, держать гарнизоны своих потерянных, таким образом, для фронта солдат! И чем больше солдат они будут держать тут, в тылу, для охраны меня, деда Потапа, бабуси Ганны, тем меньше их будет на фронте и тем легче будет моим братьям на передовой».
23
Его мучили, бередили душу все эти жгучие мысли и рассуждения. Никогда еще так глубоко не задумывался Бармаш над своей судьбой, над судьбой страны и народа. Никогда еще так не напрягались его нервы, его воля, мозг.
И никогда еще с такой окрыленностью не мечтал он, не витал его дух, как теперь в этом слабом, неподвижном, с чуть теплющейся жизнью теле!
Бармаш хотел знать все, что происходило вокруг, а ему даже говорить запрещали.
Ни одного живого слова, кроме слухов, распространяемых самими оккупантами, в село не приходило. И он, слабый и беспомощный, не мог услышать и узнать даже то, о чем говорят и что думают окружающие люди.
Жизнь проходила мимо него. Он знал, что над родиной нависла смертельная опасность, мучительно хотел узнать обо всем, что творится в мире или хотя бы в селе, в районе, но старая ласковая Ганна с твердостью и настойчивостью любящей матери не допускала к нему ни одного человека, запрещала не только говорить, но и думать.
Бармашу казалось, что каждое известие из окружающего мира, пусть самое плохое, только поддержит его ненависть, желание отомстить, поскорее включиться в борьбу. «Одна только мысль, что я уже действую, придаст мне силы и ускорит выздоровление», — думал он.
А старая Ганна считала, что все страшное, что дойдет к нему из окружающего мира, только повредит Бармашу и окончательно подорвет и без того слабый организм, и потому была неумолима.
Убедившись, что бабушка Ганна так и останется неумолимой, Микола начал искать путей к Оксанкиному сердцу. Это сердце было менее опытным, и он наконец перехитрил девочку. Так возник «заговор» против заботливой, доброй старушки. Когда старая Ганна изредка уходила к соседям, Оксанка горячим шепотом, испуганно оглядываясь на дверь, передавала Миколе последние новости: о том, что пишется в гитлеровских сводках о фронтах, о наступлении на Москву, о том, как десятками и сотнями гибнут, замерзая, пленные в Терногородском концлагере, и о том, кого избили, кого арестовали, выслали, расстреляли или повесили на базарной площади…
Как-то в воскресенье, когда старая Гапна ушла на базар в Терногородку, Оксанка, разговорившись и рассказывая Бармашу «последние новости», быстро спросила:
— Хотите, я вам что-то покажу? Интересное-интересное, только страшное!
— Что же это? — поинтересовался Бармаш.
— А вот увидите сейчас. Я ее под стрехой на чердаке держу, чтобы бабушка не знала.
Девочка выбежала из хаты и тотчас вернулась. Это была советская листовка, отпечатанная неаккуратно, но типографским способом на разлинованном листе школьной тетради.
— А почему же она страшная? — улыбнулся Бармаш.
— А разве не страшная? — искренне удивилась Оксанка. — За такое сразу на виселицу, узнали бы только… Думаете, не повесят? Ого!
Миколу остро поразило то, что слова «повесят», «виселица» звучали в устах ребенка совсем обыденно, как что-то привычное. И от этого ему стало страшно.
Листовка была старая, пожелтела от времени. Вверху, в правом углу, мелкими буквами провозглашалось: «Смерть немецким оккупантам!», а ниже большими, более четкими:
Обычная, казалось бы, листовка, каких немало сбрасывали наши самолеты над только что оккупированными территориями. Но… не такая уж и обычная… Разлинованный листик из детской тетради, неаккуратная, нечеткая печать, скупой текст, за которым угадывалась жесткая экономия каждой буквы… Никакой подписи… «Неужели же… где-то здесь?» — весь напрягаясь, подумал с плохо скрытым волнением Бармаш. И спросил:
— А где ты ее взяла?
— Где взяла?.. Тут и взяла, в Жабове… Принес, кажется, из Подлесного, один здесь… Еще тогда, как вас, как вы…
Девочка вдруг запнулась, словно поняв, что чуть не ляпнула чего-то лишнего.
— Что — я? — насторожившись и заинтересовавшись, быстро переспросил Бармаш, еще больше пораженный и удивленный неожиданным намеком на какую-то связь между ним и этой листовкой. — Ну-ну, все равно договаривай, если уж начала!..
— Да что начала!! Нечего договаривать… Ну, взяла… Ну, спрятала… еще тогда, как это, на Октябрьские праздники…