— Куда ты? — неожиданно загораживает ему дорогу рассвирепевшая и готовая на все старая Ганна. — Куда ты, чтоб ты крови напился?! Не видишь — больной! Повылазило тебе!
Она отбрасывает в сторону его автомат, толкает кулаками гитлеровца в грудь и грозно кричит ему прямо в глаза:
— Тиф! Слышишь, морда! Чтобы ты навек оглох!
А другой, тот, что в свитке поверх шинели, уже тянет с жердки, не найдя ничего другого, теплый платок старой Ганны.
— Стой! — бросается к нему Оксанка. — Ты куда, ворюга, тянешь? Куда тянешь, собака? — И пытается вырвать у него из рук платок.
Солдат не отдает. Девочка, рванув платок раз, другой и поняв, что не отнимет, нагнувшись, впивается зубами в его руку.
Немец вскрикивает.
— Тиф! — еще раз повторяет старая Ганна.
Солдаты испуганно отступают и наконец, не выдержав натиска, выбегают на улицу, не закрыв за собой двери.
Старая Ганна, бледная от страха, тяжело переводит дух и хватается за сердце.
На улице грохочет, удаляясь, мотор.
— Герои! — громко хохочет вслед оккупантам Оксанка. — Шпана!
Бармаш весь дрожит. Ему и смешно, и горько, и противно. И стыдно от того, о чем он подумал минуту назад.
С болью и сочувствием глядя в бледное лицо своей спасительницы, корит себя за минутную слабость. «Лучше было бы умереть!» Могла ли подумать что-либо подобное она, эта старая женщина с ласковым лицом, которая без колебаний, не раздумывая, бросилась на вооруженного немца, чтобы защитить его, Бармаша? А если бы старушка узнала, о чем он думал? Наверное, оскорбилась бы! Ведь зачем-то она спасала его, зачем-то лечила, зачем-то выходила от смерти! Верно, не для того, чтобы он думал о смерти.
Бармаш так и не смог в тот день успокоиться. Его трясло до самого вечера, а ночью опять стало хуже. Самый обычный эпизод, происшедший на его глазах, — такие случаи, быть может, повторялись сегодня в тысячах вариантов на всей оккупированной территории, — показался Миколе намного страшнее, чем поле боя, на которое он смотрел в тот день, когда попал в плен.
Чужой, ненавистный солдат имел «право» зайти непрошеным в твой дом, в любую хату, хозяйничать, не спрашивая, даже не замечая тебя, будто ты только какая-то вещь, какая-то его собственность, не больше…
21
…Не хочу, чтобы чужой солдат с оружием в руках безнаказанно ходил по моей земле… Не хочу, чтобы он без спросу, бесцеремонно заходил в мой дом, засматривал, куда ему заблагорассудится, делал, что захочет… Не хочу, чтобы он толкал прикладом в грудь мою мать, бесчестил мою девушку, закрывал двери школы, в которой учились мои братья и сестры, распоряжался моим хлебом, скотом, землей, жизнью моей и моих родителей, жизнью моего народа…
Не хочу, чтобы он унижал, оскорблял и терзал меня… Не хочу отказываться от того, что вошло в мое сознание, в мою плоть и кровь, что стало моим «я».
Не хочу, чтобы враг указывал мне в моем доме, как мне жить, думать…
Не могу…
Не могу терпеть чужого солдата в моем доме… Не могу жить под пятой врага.
Не могу жить без того, что дано мне дедом, отцом, моим народом, что я впитал в себя в школе, в пионерах, комсомоле. Не могу без советского строя, без Шевченко, без Франко, без Пушкина… Не могу без Ленина…
Даже подумать тяжко. Тяжко и мучительно, что все может остаться так, как теперь, на захваченной фашистами территории!
Захватчик, стаскивающий бабушкин платок с вешалки, будет разгуливать, командовать и приказывать, а ты будешь подчиняться и жить?
Захватчик закрыл школу, а твои дети останутся темными и неграмотными? И уже никто, никто из этого Жабова, никто из сотен тысяч других таких же сел не сможет прочитать книжку, стать учителем, врачом, ученым?
Захватчик будет топтать твою землю как господин, как властитель, как хозяин твоей судьбы? А ты будешь чувствовать себя рабочим скотом, рабом?
Разве такое может быть? И разве он мог хотя бы подумать в своей жизни об этом? О том, что такой стороной обернется к нему жизнь, что такое может случиться в этой войне?
Нет! Не может этого быть, не будет!
Не хочу, чтобы так было! Не могу!