Теперь он шел, неся в себе страшную и обезоруживающую мысль об усталости. Бармаш крепился, подбадривал себя, пробовал не думать о дороге и обо всем, что видел сейчас. Вспоминал о далеком прошлом, тревожился о родителях — успели ли уехать на восток… Но чем дальше он шел, тем труднее было идти. Ноги по щиколотку увязали в густом, липком черноземе. Сапоги стали тяжелыми, как гири. К тому же давали себя знать потеря крови, едва залеченные раны, истощение. Каждый шаг доставался с огромным напряжением, с невыразимыми физическими муками. Ноги расползались в стороны или съезжали назад по скользкой дороге. Под левой лопаткой нестерпимо кололо, пекло огнем. Трудно было дышать, не хватало воздуха. Тело охватывала расслабляющая вялость, на лбу выступил пот.
Еще шаг, еще три… Слабость и полное, непреодолимое бессилие…
И он упал, ступив ногой на мостик на седьмом километре. Он чувствовал и понимал весь ужас своего положения. Однако подняться уже не мог. Был в полном сознании, пытался встать, цеплялся руками за землю, стараясь хотя бы ползти, но тело уже не слушалось приказов воли. И это было самое страшное.
Ни с чем не сравнимый, никогда в жизни не испытанный страх пронизал все его существо. Он не слышал и не видел, как сзади, из-за спины, к нему приближался гитлеровский унтер, как старательно приложил к спине, немного ниже лопатки, дуло винтовки… Выстрела не услышал, только ощутил сильный толчок в спину.
И еще успел понять, что теряет сознание…
А о том, как он инстинктивно боролся за жизнь, уже почти по ту сторону жизни, Бармашу рассказали позже.
20
Бармаш поправлялся.
Незримые нити, которые связывали его с жизнью, крепли, помогали мысленно возродить прошлое, понять настоящее. Пытаясь разобраться в нем, он со страхом заглядывал в будущее.
Жизнь снова затягивала в неудержимый водоворот еще не окрепшее, почти неподвижное тело.
Уже ничто не могло заслонить от него окружающий мир — ни стены теплой хаты, ни хлопоты старой Ганны. Его разум, чувства, его душа уже были открыты для мук и страданий своего народа. И он принимал эту боль, не отворачиваясь.
Казалось, еще никогда не было у Миколы столько времени для раздумий. А ему было над чем поразмышлять, о чем подумать. Думы были такими жгучими, такими томительно-тяжкими, что порой заставляли забывать муки и страдания изуродованного тела.
На улице жгучий мороз. Стекла замуровало инеем, но за ними солнце и колюче сверкающие глубокие снега.
Мимо хаты по мостовой время от времени проскакивают тяжелые вражеские машины. И каждый раз дрожат в окнах стекла, тоненько позванивают тарелки в шкафчике.
В печке пылает и гудит пламя. Старая Ганна сидит на лежанке и чинит Миколе сорочку.
Тринадцатилетняя внучка Оксанка пристроилась на полу перед раскрытой дверцей печки. Щеки ее разрумянились, черные глаза блестят. Она только что пришла с улицы, притащила с берега вязанку сухого камыша на топливо.
Старая Ганна жалуется Бармашу на внучку: не слушает ее, не бережется Оксанка, говорит такое, что и не следовало бы сейчас говорить, вмешивается куда не нужно.
А Оксанка только сверкает черными глазами и посмеивается. Ведь за этой жалобой и опасением чувствуется, как любит бабуся свою внучку, хвалится ею и гордится.
Ловкая, смелая и умная у нее внучка. Сказано — городской ребенок. Отец ее, Ганнин сын Петро, — майор. Жили они в Киеве. За несколько дней до войны приехала внучка к бабушке в гости, да и застряла здесь, потеряв родителей. Живет теперь в селе, во всем помогает бабушке — носит воду, ломает камыш, дергает из скирды солому, хоть и не разрешает этого староста. Да разве ее испугаешь! Сама пугает старосту: «Подожди, говорит, вот пусть только наши возвратятся!» А то наденет пионерский галстук и ни за что не хочет его снять. Так и на улицу выходит. С оккупантами ссорится, если какой-нибудь из них в хату зайдет.
Убаюкивая, гудит в лежанке пламя. Тихо журчит речь старой Ганны. Поблескивает белыми зубами Оксанка. Уютно, тихо, тепло.
И потому особенно нестерпимо, особенно дико слышать, когда в этот уют врывается стук в сени, а потом и в дверь хаты.
Непрошеный, в клубах белого морозного пара вваливается в хату немецкий солдат, не прикрыв за собой двери. Не стучит, не спрашивает разрешения, заходит, как в корчму или на вокзал, не здороваясь и не снимая шапки. Минуту стоит у порога, оглядываясь вокруг. В пилотке, подвязанной поверх ушей женским платком, с автоматом на шее, с красным носом, исхлестанными ветром почерневшими щеками. Видно, только что из машины.
Постояв немного, гитлеровец, будто не замечая людей, которые ему сейчас совсем не нужны и не интересны, бросается к шкафчику, потом заглядывает под лавку. Он спешит, ему не терпится. Не найдя ничего ни там, ни за печкой, грубо спихивает с лежанки бабусю Ганну, становится ногами на нары, обшаривает печь.
В глазах Бармаша темнеет от негодования и бессильной ярости. На лбу выступает холодный пот, щеки бледнеют. Уже знакомые, бессвязные мысли вихрем пролетают в голове. Вот! Ему спасли жизнь… А зачем? Чтобы смотреть на все это и молчать? Терпеть? Видеть, как кто-то чужой самоуверенно топчет твою землю, толкает матерей и хозяйничает в твоем доме? Смотреть и не иметь силы выбросить его вон?! Зачем же тогда жить? Какая ей цена, такой жизни!.. Может, и правда вся цена ей — десяток яиц и кусок масла, за которые выкупили его у немецкого унтера? Нет, верно, спасать было незачем! Не лучше ли было умереть, не приходя в сознание?
В это время на пороге появляется еще один немец, в крестьянской свитке, надетой поверх старой, потертой шинели.
Первый, не найдя ничего и на печке, соскакивает на пол и злобно, будто его очень оскорбили, кричит, толкая автоматом старуху в грудь:
— Матка! Доннерветтер! Курка! Яйки! Шпек! Млеко! Шнель!
И зачем-то быстро бросается к кровати, где лежит Бармаш.
— Вас?.. Партизан?
Но немец не успевает добежать до Бармаша.