Замирая, печально звенит песня.
В палате полумрак. Черная осенняя ночь плачет за окном холодными, мелкими слезами…
В коридоре за дверью слышатся топот шагов и резкие, приглушенные голоса. Где-то открываются двери и сразу быстро закрываются…
Снова голоса и топот ближе… Еще ближе. Топот чересчур громкий, нахальный, не больничный. Доносятся незнакомые, скрипучие голоса.
Что-то глухо и больно ударяет в грудь, и горячая волна приливает к голове. Сердце стучит сильнее и тревожнее. А что, если?.. Бармаш боится додумать… Нет, это невозможно. Этого не может быть.
Дверь внезапно широко распахнулась. Вспыхивает электрический фонарик и ослепляет глаза.
— Steht auf! [1] — раздается немецкая команда.
Бармаша бросает в дрожь, он внимательно смотрит в сторону двери. Глаза привыкают к свету, и он различает людей. Впереди немецкий офицер с фонариком. За ним жандарм в серо-голубой шинели и солдат. Позади, за их спинами, взволнованное, бледное лицо старшего врача. Всем приказано встать.
Бармаш, сдерживая волнение, медленно поднимается и в одном белье становится около кровати. Он стискивает зубы, стараясь быть спокойным. Поднимается еще кое-кто. Другие не двигаются. Офицер что-то кричит. Врач предупредительно и взволнованно объясняет, что они тяжелораненые, подняться не могут. Наконец офицер успокаивается и внимательно осматривает тех, кто встал. Подходит к Бармашу, освещает его фонариком. Приказывает повернуться, спрашивает, куда ранен. Быстро осматривает затянутые синими рубцами раны. Сердце у Бармаша отчаянно стучит, руки дрожат. Стыд и злость охватывают его. Он едва сдерживает себя.
Наконец офицер отходит. «Пронесло», — думает Бармаш и чувствует, как силы покидают его. Гитлеровец идет к двери, но тут же, словно вспомнив что-то, круто оборачивается.
— Собирайсь! — строго приказывает он, тыча пальцем в Бармаша.
Тот ничего не понимает. Комната начинает качаться, и в глазах темнеет. Он стоит, низко опустив голову, тяжело дышит.
— Одевайсь!
Бармаш когда-то изучал немецкий язык и немного знал его, но именно этого слова не понял, хотя и чувствовал, в чем дело, понял по глазам, по жестам. Не спеша набросил на плечи пальто дрожащими руками, не попадая совал руки в рукава. Долго натягивал сапоги. Наконец низко надвинул на лоб фуражку и, не прощаясь, вышел из палаты.
За дверью больницы темень, под ногами слякоть. Пронизывающий ветер валит с ног, схватывает его в свои ледяные объятия, обдает лицо колючими брызгами дождя. Бармаш резко вздрагивает от холода. Невольно останавливается, но, ощутив пинок в спину, быстро идет в темноту. Под сапогами чавкает грязь, сверху хлещет дождь. В голых ветвях деревьев, что расплывчатыми пятнами выступают из мрака, — шум, вой, скрежет… Пересекают песчаную площадь, выходят на мостовую. По временам мимо проносятся встречные машины. Они ревут и стонут, разбрызгивая вокруг грязь. На минуту ослепляюще вспыхивают фары, выхватывая из тьмы кусок блестящей мостовой и косую сетку дождя со снегом. Промелькнул черной тенью придорожный камень, и снова все исчезло.
Несколько минут идут молча. Но вот, кажется, конец. Их останавливает окрик часового. Минутное ожидание. Переговоры… И вот уже стоит Бармаш за двойным рядом колючей проволоки. Вокруг кромешная темнота. Не знает, куда идти и кого об этом спросить. Бармаш весь вымок и продрог. На воротнике пальто вода и снег, холодные струйки стекают на шею. Освоившись с темнотой, он наконец видит прямо перед собой крыльцо хаты. Шагает к дверям, цепляется за что-то ногами и слышит ругань:
— На ноги не наступай! Ослеп?
Хата, очевидно, переполнена. Люди, согнувшись, жмутся друг к другу на крыльце и возле него, прямо под дождем. Потеряв надежду войти внутрь, Бармаш медленно бредет вдоль стены. На подоконниках выбитых с рамами окон, грея спины теплом, идущим из хаты, а головы, ноги и руки подставляя под дождь, сидя дремлют пленные. Ясно, что сухого места здесь не найти. Обессиленному, изнуренному от холода и усталости, ему наконец все становится безразличным. Сначала Бармаш прислоняется спиной к стене. Затем, когда ноги начинают неметь, сползает вниз и медленно опускается на мокрую землю. Он весь дрожит, голова пылает от жара, его охватывает дремота, и он начинает бредить. Сверху на голову каплет. По крыше стучит дождь. Где-то рядом по водосточной трубе шумит вода. Но теперь всего этого он не чувствует. Ему смертельно хочется спать. А холод не дает забыться. В полубессознательном состоянии, в бреду, сжавшись в комок, так и продрожал он под стеной всю длинную осеннюю ночь.
19
На рассвете Бармаш пришел в себя. Встал на одеревенелые ноги и, разминаясь, быстро зашагал вокруг хаты. Дождь утих. С севера тянуло резким морозным ветром. Вся одежда намокла, разбухла, стала тяжелой. Малейшее прикосновение мокрой одежды к телу казалось прикосновением острого ножа. От нее было и холодно и больно коже. Он дрожал, зубы выбивали дрожь, и не было никаких сил стиснуть челюсти и остановить эту дрожь. К тому же ужасно хотелось есть. Но где же тут думать о еде! За одну возможность согреться, за небольшой огонек отдал бы, кажется, полжизни…
Медленно собирались пленные, сходя с крыльца, из-под стен, из широких дверей расположенного рядом, также переполненного, колхозного коровника. Они тоже вымокли, худые. Истощенные серые лица, голодные блестящие глаза. Все злые и молчаливые. Кто-то вынес из хаты обломок доски. Ее тут же разломали, разбили каблуками. Один принес горсть веток, другой — пучок соломы. Вскоре перед крыльцом затрепетал слабый огонек. Люди сразу же тесным кругом сели вокруг него. С большим усилием протиснулся сюда и Бармаш. Он стоял шагах в трех от огня, однако тепло к нему совсем не доходило. Но уже одно то, что рядом горел огонек, рождало бодрость, вызывало ни с чем не сравнимое, приятное ощущение тепла. Огонь разгорался. Принесли еще несколько полешек, чтобы поддержать пламя. Бармаш почувствовал, как слабое дуновение тепла слегка лизнуло его небритую щеку. Он бессознательно улыбнулся, протянул вперед руки. И как раз по его рукам пришелся первый удар резиновой дубинки, вырезанной из шланга. Бармаш вздрогнул от неожиданности и боли. Пораженный внезапным ударом, почувствовал, как кровь ударила в голову, и, ослепленный вспыхнувшей злобой, сверкнул глазами, совсем позабыв, где он, широко размахнулся, чтобы ответить на удар, но рука лишь разрезала воздух. В это время гитлеровец, к счастью, повернулся к нему спиной. Он колотил палкой уже других по головам, плечам и спинам. Бармаш скрипнул зубами, но, опомнившись, подавил в себе гнев.
Гитлеровец подкрался неожиданно и злобно заревел лишь тогда, когда добрая половина согревшихся теплом людей ощутила удары дубинки. С руганью и криком он разогнал пленных и со злорадством разбросал сапогами огонь, все до малейшего уголька старательно втоптал в грязь.
В десятом часу у комендантской хаты послышался долгий тревожный свисток и затем — неожиданный пистолетный выстрел. Залаяли сторожевые собаки, загалдели, забегали по лагерю конвоиры. Пленных торопливо, с криком и пинками выстроили вдоль ограды, под стеной коровника. Появился фельдфебель в крестьянском полушубке и снова надолго, почти на целый час, исчез.
За проволокой, на улице, выехали на шоссе пустые подводы. Никто ничего не знал, но подводы свидетельствовали о том, что пленных, видимо, собирались куда-то перегонять.
Когда колонна вышла на мостовую, Бармаш не без страха подумал, что долгого пути да еще в такое бездорожье ему не выдержать. Колонна двигалась медленно, ходьба согревала закоченевшее тело, и хотелось верить, что не так уж страшен черт, как его малюют. Наконец, может, все идет даже к лучшему. Ведь дорога не лагерь! Какая-нибудь неожиданность, счастливое стечение обстоятельств, случай… Как ни говори, а возможностей к побегу становится больше. Одна только мысль уже вселяет бодрость и уверенность в своих силах.
На всякий случай Бармаш намекнул об этом высокому нервному юноше, который казался ему более надежным и решительным.
Вдоль мостовой, пока не свернули на сельскую улицу и не встретились с женщинами, ожидавшими колонну с узелками в руках, идти было сравнительно легко.
Но мысль о том, что тебя дома, на родной твоей земле, через родные села и города, пленного и побежденного, ведут пришлые завоеватели, была жгуче-нестерпимой…
Голодный бунт пленных, выстрелы в толпу, крики женщин угнетающе подействовали на парня. Он не вышел из строя, не взял ни куска хлеба, хотя и очень хотелось есть. Горько, стыдно и больно было ему. Никогда в жизни не думал, да и подумать не мог, что доживет до такого позора!.. Его снова затрясло как в лихорадке. Сердце безжалостно, с перебоями застучало в груди. Горло сжимали спазмы. Незримые слезы бессильной злости и лютого стыда перехватывали дыхание.
За селом, в степи, когда фельдфебель прицелился в спину выбившегося из сил пленного, Бармаш почувствовал, как голова его пошла кругом и свет вдруг начал меркнуть. Он закрыл глаза.
[1] Встать! (нем.).