Один из пленных помешался от боли и смрада, он ползет к двери по телам раненых товарищей. Те стонут и ругаются, но он не замечает этого. Добирается до двери, толкает ее головой. Дверь открывается, и на пороге появляется фашист. Он яростно бьет носком сапога пленного в бок и злобно кричит что-то. Сумасшедший протягивает к нему забинтованные по локоть руки. Сквозь бинты просачивается кровь. Немец становится еще злее. С мстительным наслаждением он бьет резиновой дубинкой по этим рукам. Сумасшедший молчит. Все как на экране немого кино.
От боли, злобы, бессильной ярости все тело Бармаша дрожит. Он делает отчаянный рывок, пытаясь подняться, и, сраженный болью, падает на солому. В глазах темнеет…
17
Но ему и в самом деле везет. Кого благодарить? Свою выносливость? Сестру, что и здесь, в плену, как только может, присматривает за ранеными товарищами? Судьбу? Штатского старого врача, который прорывается к ним буквально сквозь штыки? Кто знает! Однако его переправляют в больницу… Там та же солома, те же заживо гниющие тела… Но свой, штатский персонал, работающий без сна и отдыха, выбивающийся из сил. Вонь… Но уютные, теплые стены, широкие, светлые окна, а главное — ему хоть раз в день дают поесть.
Трупы, трупы, трупы…
Часть огорода возле больницы превращается в кладбище. Растут и растут за окном свежие могилы, тесно прижатые одна к другой…
Появляются вши. Они бередят и без того наболевшие раны, загрызают до смерти. С ними борются. В котлах пропаривают одежду. Но котлов не хватает, и шинели не пропаришь. А стелить больше нечего. Больница разграблена — последние медикаменты, простыни и одеяла взяли оккупанты.
Мучит голод, хотя крестьяне и несут все, что только можно принести. Здесь же, возле больницы, разжигают костры, варят картофель, суп, борщ и передают раненым.
— Может, и мой где-то там… — причитают женщины.
Раны гниют, появляются какие-то страшные осложнения, гангрена, дизентерия… Могил за окном становится все больше и больше. Сколько их там? Уже сто пятьдесят, двести. А сколько зарыто так, без могил! А сколько пристрелили оккупанты в степи, на дорогах!
Ему снова лучше… Говорят, что он безусловно поправится. Вправленное ребро срастается, рана на груди затягивается. Он уже двигает ногой и, опираясь на палку, подолгу отдыхая после каждого шага и обливаясь по́том, выходит во двор, под клены. Усаживается на скамью и долго сидит, с наслаждением вдыхая чистый сентябрьский воздух. Да, на дворе уже осень. Постепенно желтеет и вянет на кленах лист. Пора умирания. Но он умирать не хочет! Он улыбается солнцу, ласкает рукой желтые кленовые листочки. А как приятен свежий воздух после духоты и смрада в палате!
Он уже сам может кое-что для себя сделать. И даже помочь другим… Мало их осталось, воинов одной армии, но еще крепче становится их дружба. Есть о чем поговорить, есть что рассказать, есть что вспомнить.
Осторожно, намеками, он пробует выспросить, узнать о положении на фронте, задумывается о своем будущем. Никаких известий о фронте нет, но оккупанты хвастаются все новыми и новыми победами: взят Днепропетровск, Николаев, Киев, вот-вот падет Москва… Какой-то тяжелый кошмар, какой-то неимоверный бред. Но он держит себя в руках, он делает все для того, чтобы связаться с окружающим миром и отличить ложь от правды. Известия о каждом сданном городе причиняют ему оглушающую, почти физическую боль. Иногда сознание отказывается воспринять, а голова — понять то, что происходит.
Что ждет его в будущем? Возможно, и будущего нет? Тогда зачем бороться за жизнь, зачем выздоравливать? Ведь в этом страшном и чудовищном мире, в котором он остался не по своей воле, ему не жить. Он это твердо решает и успокаивается… Но все же теперь главное — выздороветь…
И он выздоравливает.
Проходят дни, недели, проходит месяц.
Октябрь…
Он уже свободно двигается без палки, но еще совсем слабый, высохший и желтый, скорее похож на скелет, чем на человека. Теперь он уже серьезно озабочен своей судьбой. Все чаще и чаще заходят гитлеровцы и выискивают тех, кто отлежался и выздоровел. Врач старается скрыть их состояние, но ничто не помогает. Обессиленных, истощенных, полубольных людей снова забирают в лагерь военнопленных. Они только что ушли от смерти и снова теперь возвращаются к ней. Возвращаются в лагерь, на верную смерть. Холод, голод, вши, ежедневные побои и болезни сделают свое. Посчастливилось только раз, вначале. А теперь, если заболеешь в лагере, в больницу уже не возвратят.
Как трудно сохранить эту жизнь! Как много мук, терпения для этого надо! А она — хрупкая сейчас, непрочная — похожа на слабый огонек свечи на ветру. Только огромное напряжение сильной воли поддерживает, не дает погасить ее пронизывающему дуновению смерти.
18
За окнами темный осенний вечер. По стеклам глухо стучат капельки дождя.
Завтра — праздник Октября.
В палате полумрак. Желтовато мерцает слабый огонек керосиновой лампы без стекла. Мелькают по комнате черные тени, черными крыльями бьются о стены. Грустно. Тихо. В комнате тепло, полумрак, и от этого покойно. Все располагает к мечтам, далеким, невысказанным, расплывчатым, как утренний розовый туман…
Все лежат молча. Лиц не видно… Их в палате осталось теперь двадцать… Из темного угла льется тихая, надрывная песня и наполняет комнату. Песня не мешает думать. И они думают. Каждый о своем. Но все вместе об одном — о побеге. Как, выздоровев, пробраться к своим? Верно, половина их убегала по два и три раза и снова попала в руки врагов. Живыми остались только потому, что их бросали в другие лагеря, как новых окруженцев. Как же сбежать? Десятки планов, мечты о новых побегах, но посчастливится ли?
Бармаш лежал у стены. Он натянул пальто до самого подбородка и раскрытыми глазами всматривался в темень. Песня звучит — и встают перед ним картины недавних боев. Умань, Зеленая Брама, изрытые снарядами, искореженные танками степи… Села в пожарищах… Раненый полковник…
Где теперь его часть? Кто остался в живых из его лучших друзей? Вспоминают ли хоть изредка о нем? Может, где-нибудь в блиндаже курят душистые папиросы, прислушиваются к далеким или близким разрывам и говорят о нем? Или стоят в тылу, в резерве, на честно заслуженном отдыхе? А то, быть может, этой ночью, молчаливые, нахмуренные и решительные, идут в разведку? Идут, и кто-нибудь про себя вспоминает, как не раз в такую же темную ночь с ним, Бармашем, шел вдоль вражеских линий, разыскивая стык или слабое место в окружении под Проскуровом, Винницей или Уманью…
А он, Бармаш, в плену. Думал ли когда-нибудь, что такое случится? А вот случилось… Спелую рожь выбила война, вытоптал фашистский сапог. Гуляет по крестьянским спинам нагайка, враг ломает скулы, выплевываются раздробленные зубы, растут виселицы, умирают, истекая кровью, голодные пленные, которых оккупанты добивают прикладами… Тяжелая резиновая дубинка бьет и бьет по раненым, забинтованным и окровавленным, беспомощно простертым рукам.
Плен. Страшное, оскорбительное слово. Лучше, тысячу раз лучше тем, кто умер сразу, под рев пушек и свист пуль… Как жгуче, до боли завидует теперь Бармаш тем, кто сейчас идет в наступление на врага! На огонь, на смерть. Как бы он хотел идти рядом! Пусть на гибель, пусть на смерть. Но смерть горячую, мужественную, смерть на свободе.
А что будет с ним? Когда восстановятся силы? Сможет ли он сделать что-нибудь? Сумеет ли он вырваться? Удастся ли добраться до своих? Только свобода — или смерть… Главное — чтобы не опередили гитлеровцы, чтобы не взяли раньше. Еще хоть бы несколько дней пробыть здесь. Еще немножко набраться сил — и тогда… поминай как звали.
Грустно и горько… Порой охватывает тупое безразличие, а то и отчаяние. Мучает, жгучим комом стоит в груди бессильное желание мести. Всегда ли оно будет бессильным и неудовлетворенным?