— Они в селе.
— Надо обойти.
— Вряд ли проскочим… Они кругом.
— Как это не проскочим? — искренне удивился Бармаш. — Десять раз выходили, а теперь не выедем?
На него посмотрели с интересом и надеждой.
— На Винничине я подъехал к какому-то селу и уже около первой хаты увидел и понял, что тут полно гитлеровцев. Долго думать нечего. Приказал шоферу: «Давай!» Машина мчалась посередине села, а я, высунувшись из кабины, размахивал руками, показывал немцам, толпившимся вдоль улицы, куда-то назад и вверх и все время громко ругался. Они с недоумением вертели головами, растерянно оглядывались и открыли беспорядочную стрельбу лишь только тогда, когда мы выскочили в степь. И ни одна пуля в нас не попала. А ты говоришь — не выедем. Подъедем, выясним обстановку, и станет виднее — то ли в лоб, то ли обойдем. Можно разбиться на две группы, одна будет прикрывать, а другая — продвигаться вперед. Это же не каменную стену пробивать. Страшно только с непривычки.
Бармаш улыбнулся и задиристо блеснул глазами. Говорил он громко, отчеканивая каждое слово, и не только в его словах, но и в тоне, во всей фигуре было что-то такое, что вселяло уверенность, подбадривало.
Машина шла полным ходом. Впереди замаячил лесок, вырастая и приближаясь с каждой секундой. Чаще попадались вдоль дороги трупы, подбитые машины, все заметнее были вокруг признаки недавнего боя.
Машина повернула влево… И сразу неподалеку что-то тоскливо завыло. Что-то, показалось, негромко треснуло. Что-то толкнуло в грудь… Покачнулся горизонт — так, словно Бармаш в один миг оказался на палубе корабля. Куда-то в сторону покатилось солнце, и свет сразу стал желтеть, меркнуть и темнеть… Потом все покрылось густым непроницаемым туманом и стало темно.
И больше Бармаш ничего уже не чувствовал.
16
Сознание пришло вместе с ощущением резкого холода. Он раскрыл глаза и увидел над собой ветку с широкими листьями, клочок синего холодного неба. Шевельнулся и снова сомкнул веки от адской, пронизавшей все тело боли. Минуту лежал без движения, с закрытыми глазами, успокаивая и сдерживая боль.
Потом снова раскрыл веки и, не двигаясь ни одним мускулом, начал осматриваться, силясь понять, где он и что с ним. Но даже малейшее напряжение стоило ему больших усилий и страшно утомляло. Он понял, что лежит на опушке леса, в холодной, росяной траве, неподалеку от рва. Было синее утро… Холодно. Он, очевидно, ранен. Мина попала в машину. Было ли это минуту назад или вчера?.. Но разве ему теперь не все равно? В теле неодолимая слабость и ко всему какое-то странное безразличие.
Где-то слышится людской говор, доносятся отдельные, приглушенные слова… Свои? Враг? Кричать? Крикнуть не было силы. Да и зачем? Ведь он лежит, отдыхает, и ему совсем хорошо, ему безразлично все это… Хочется спать. Кажется, немного кружится голова. Какая-то тень заслонила свет. Гитлеровец? Да, гитлеровец… Он стоит над ним, высокий, в зеленом мундире. Сапоги с широкими голенищами, грязные и потертые. Он что-то говорит. Ну и что из этого? Может, это Бармашу только грезится.
Бармаш с минуту смотрит на немца мутным, равнодушным взглядом, потом опускает отяжелевшие веки.
Снова провал и тьма… И снова он не знает, утро или вечер. Ощущает только холод и боль. Напрасно всматриваются в полумрак раскрытые глаза. Они ничего не видят. Не синеет над головой небо, не шелестят листочки. Под ним влажная, истертая солома. Крыша без потолка, вся в дырах. Вокруг тяжелый трупный запах. Стоны, мольба, бред… Кружится голова, слезятся глаза. Рядом кто-то тяжело дышит, шуршит солома. Поворачивает лицо в сторону и спрашивает, где он. Ему отвечают, что в Терногородке.
Где-то кто-то просит воды. Кто-то умоляет перевязать рану. Кто-то в бреду беспрерывно ругается страшной руганью. Кто-то умоляет, чтобы его добили…
Открывается дверь, виден серый квадрат бледного света, а в нем чернеет силуэт фашиста. Он что-то кричит, кого-то толкает ногой, и раненый, не выдерживая, стонет от боли. Все сразу стихает. И стон, и мольба дать воды, и просьба перевязать. Наступает зловещая и настороженная тишина. И еще резче, пронзительней и отчаянней в ней страшная брань того, что в бреду, и сверлящий, невыносимый, на одной ноте крик:
— Добейте! Добейте!
Гитлеровец, равнодушно посвистывая, выходит.
Потом появляется молоденькая девушка в солдатской гимнастерке. В руках у нее ведро. Она — сестра. Снова стон, мольба, вопли…
Ему повезло.
Он знает теперь, что тяжело ранен в грудь, сломано ребро, но главное — рану перевязали. Ему еще хватило бинтов. И он попал в овин, на солому. Другие же лежат под открытым небом.
Он с жадностью выпивает кружку теплой воды и, чувствуя томительную усталость, погружается в тяжелый сон.
Просыпается от боли в ногах. Пробует — и не может ими пошевелить. Какая-то тяжесть навалилась на ноги, и они отекли. Ему не сдвинуть этой тяжести. Протягивает руку и нащупывает нос, холодное лицо. Оно даже не дрогнуло от прикосновения… Плечо… Рука… Бармаш тянет за рукав вверх и потом опускает. Рука падает с глухим стуком. У него на ногах мертвый.
Обращаясь куда-то в пространство, Бармаш просит, чтобы сняли с него мертвеца. Ему не страшно, он не ощущает брезгливости. Просто ему физически тяжело.
Труп убирают, выносят еще несколько и на их место кладут новых раненых…
В овине стоит нестерпимый смрад и духота. Ему безумно хочется есть. Возможно, это хороший признак… Но есть хочется, а никто ничего не дает. И уже который день.
Голос слева рассказывает ему о том, как вчера сошлись сюда женщины. Принесли хлеб, молоко, сварили котел картошки. Как вкусно должна пахнуть вареная картошка!.. Но гитлеровцы отобрали молоко для себя. Картофель вывалили на дорогу. А женщин разогнали выстрелами.
…Трупы уносят и уносят. Закоченевшие, скрюченные. Они лежали среди живых по нескольку дней…