— На, ешь… Стой, не вертись, у тебя из-под рукава кровь.
Бармаш посмотрел:
— Ну да, и в самом деле кровь…
Засучили рукав. Глубокий разрез — верно от осколка — чернел ниже локтя, весь забитый землей.
— Подожди, у нас, кажется, есть йод… Давай марлю!
— И рубашку подними, — сказал кто-то.
— Да, так и есть. Вижу же, что кровь засохла. Через весь живот перепахало. Наверное, тоже осколком или камнем.
— И на спине кровь, — послышалось за плечами. — Совсем снимай рубашку… Ну вот, теперь по крайней мере все ясно. Рука, живот, плечи. Больше нигде не чувствуешь?
— Нет, — отрицательно покачал головой Бармаш.
— Чудак! — улыбнулся ефрейтор. — А на виске?
— Да! Удивительно… Совсем не болит…
— А ноги?
— Ноги? Нет! Собственно, я их уже не чувствую, так набегался. Особенно левой.
— Стяните с него сапоги!
Голень левой ноги была задета, по-видимому, в последнюю минуту, потому что кровь, залившая штанину, не успела еще засохнуть.
— Воловье, брат, у тебя здоровьечко, — позавидовал немолодой ефрейтор, ставший теперь для Бармаша санитаром.
На перевязку ушло шесть индивидуальных пакетов и еще несколько кусков марли.
Сделав перевязку, нашли для него чистое белье, целые сапоги и новые брюки. Один из красноармейцев, оставаясь сам в каске, натянул ему на голову еще почти не ношенную фуражку с красным околышем. Гимнастерки не нашлось, но, посоветовавшись, ему набросили на плечи короткое кавалерийское пальто с поясом.
— Все? — спросил Бармаш, доедая из банки горох с мясом.
— Все, — ответил ефрейтор, поправляя ему марлевую повязку на лбу.
— Жаль! — даже загрустил Бармаш. — Аппетит разгулялся, как назло!
— Ну, если речь идет о еде… — засмеялся ефрейтор, подавая ему новую банку. — А то я было подумал…
Дожевав последний кусок, Бармаш закурил папиросу и поудобнее пристроился на скамье.
Машина, подпрыгивая на выбоинах, мчалась прямо по вытоптанной ржи.
Впервые за несколько недель Бармаш отдыхал, отдавшись нахлынувшим на него мыслям.
Сидел, наклонившись и немного подавшись вперед в белой, раздувающейся на ветру сорочке, молчал. Большие темно-серые глаза устало смотрели куда-то вперед, но, казалось, ничего там не видели, потому что смотрели сейчас не на мир, а куда-то внутрь, в собственную душу. Забывшись, Бармаш глубоко задумался. Где остановят врага? А остановить его все же должны! Он ни минуты по сомневался в этом. Впервые ему никто не мешал думать, и он думал о многих вещах одновременно, торопился, стараясь хотя бы мысленно охватить и понять все до конца. Мысленно представлял себя сразу в нескольких местах. Шел по родной херсонской степи, мимо колхозных виноградников. Тех виноградников, которые сам разводил, когда был еще секретарем комсомольской организации. Слышал шелест листьев под легким ветром и чувствовал горечь, тупую, ноющую боль внутри. Вот только что, наверное, через эти виноградники прошли вражеские танки, и нежная, втоптанная в землю лоза сочится светло-зеленой кровью.
Видит себя Бармаш и там, на границе, в первые дни войны. Пыльная степная дорога, грохот взрывов. По долине мчатся гитлеровские танки, а он стоит в неглубокой яме у тропинки, весь напряженный, собранный, словно окаменел от неожиданности, и крепко, до боли в пальцах, сжимает в ладони ручку гранаты. А танк грохочет, приближается, заглушая уши скрежетом железа, извергает огонь. Летит связка гранат, блеск огня ослепляет глаза, над головой шумят осколки. И уже закружилось на месте железное чудище. Топают сверху по броне тяжелые Бармашевы сапоги. До крови сбивая руки, колотит он по раскаленным стволам пулеметов обломком какой-то рейки, пытаясь заклинить, согнуть их.
Опять, как тогда, его охватывает трепетная радость оттого, что остановилось вражеское чудище. И уже то здесь, то там прорываются в расположение гитлеровцев наши подразделения… И вдруг снова тяжелое известие — отступаем. И только одна мысль — надежда, что наконец прекратится все это, что мы остановим и погоним врага назад. Прогремит в конце концов радостное, крылатое слово — наступление.
Его разбудил от дум громкий, взволнованный говор красноармейцев. Они о чем-то спорят, что-то громко доказывают друг другу, размахивая руками. Бармаш прислушивается. Оглядывается. За синей полосой леса, которая протянулась по оврагу, в дымном мареве маячит село. Над ним поднимается дым, вспыхивают белые шарики ракетных огней.
— Немцы уже там, впереди…