А навстречу этим словам из темной глубины зала всхлипывали женщины. Всхлипывание постепенно перерастало в громкий плач, накатывалось на его поникшее маленькое существо таким, как сейчас, пронизывающим холодом тревоги, веяло ледяным ветром большого горя. И он, беспомощный еще мальчонка, словно отбиваясь, обороняясь от этого горя, все громче, все горячее бросал и бросал в затемненную глубину длинного зала бывшей крупорушки с серыми каменными стенами слова:
Нет, как же не вспоминал! Вспоминал! Думал! Постоянно думал! Он всегда был с ним, Бармашем, всегда жил в самой глубине его сердца:
И теперь вот, в самый страшный час, в час горя и тревоги, вышел из его сердца и встал над полем боя… Встал с высоко и гневно поднятой рукой…
Потому что это была не просто война! Не просто обычное отступление! Именно здесь, на этих истоптанных полях Уманщины, Киевщины, Смоленщины или Псковщины, решалась судьба самого большого, самого значительного! Решалась судьба того, что родилось впервые в мире, решалась судьба великого дела Ленина… Дела, которое не должно и не может быть ни погублено, ни уничтожено!
Нет, Бармаш никого сейчас не упрекал, не искал виновных, не доискивался причин поражения. Он корил самого себя. Он чувствовал себя так, будто именно он, Бармаш, несет перед всем миром тяжелую ответственность за всю войну, за большое дело великого Ленина. Впервые в жизни одинокий, затерявшийся среди этого замершего, изувеченного поля, так остро почувствовал он нестерпимо тяжелую, нечеловеческую ответственность.
И в первый раз с начала войны совсем по-новому, глубже взглянул на все, что творилось и творится в мире. Не только разумом, всем существом осознал, что эта война намного сложнее, тяжелее, опаснее и ответственнее, чем это могло ему показаться даже в самых фантастических его мечтах и представлениях.
15
Легкий ветерок с юга доносил отголоски канонады, приглушенной расстоянием, похожей на далекие раскаты грома.
Откуда-то со стороны послышался близкий, нарастающий шум мотора. Бармаш насторожился, прислушался, быстро нырнул в рожь. Лег и сразу почувствовал непреоборимую, тяжелую усталость во всем теле. Такую усталость, что трудно было даже голову поднять.
Шум усиливался, приближался. Самолет? Нет. Небо казалось чистым, а шум шел понизу, над землей. Машина? Бармаш осторожно раздвинул стебли ржи и взглянул на дорогу. Да. Вдоль дороги, петляя, объезжая ямы и обгоревшие тапки, приближался грузовик. Но чей? Свой? Вражеский?
В кузове сидели несколько человек в касках.
Бармаш лежал как на иголках. Если враги — как бы не заметили, если свои — как бы не пропустить их. Потому что силы его были уже на исходе.
Кто-то из тех, что были в машине, снял каску. Бармаш разглядел под ней советскую пилотку. И сразу же по зеленым гимнастеркам, отсутствию погон и френчей понял, что в кузове сидят красноармейцы.
Превозмогая тупую боль во всем теле, он быстро поднялся на ноги, выбежал на дорогу и замахал руками.
Машина, чуть не наехав на него, метнулась в сторону, со скрежетом затормозила и остановилась. Из кабины высунулся лейтенант-связист с забинтованной головой.
— Что там?
— Куда едете? — вырвалось у Бармаша.
— А ты кто будешь? — пристально всматриваясь, подозрительно спросил лейтенант.
— Я?!
Вопрос лейтенанта и его подозрительность удивили Бармаша. Он перевел взгляд с лейтенанта на бойцов, потом на свою одежду и только тогда все понял. Он был весь в грязи, без пояса, в сапогах, из которых торчали грязные пальцы; копна склеенного грязью, нерасчесанного чуба, черное, заросшее густой щетиной, с синевой под глазами лицо. Одним словом, посмотреть было на что!
Бармаш усмехнулся, блеснув белыми зубами, в нескольких словах доложил о себе и снова спросил:
— А вы куда?
— Надо где-то проскочить.
— Куда?
— Известно, куда! К своим!
— Тогда только на Первомайск, если еще не опоздали, — уверенно сказал Бармаш, цепляясь руками за борт и нащупывая носком сапога выступ над колесом.
Бойцы подвинулись на деревянной скамье и освободили ему место.
— Ты что, раненый? — спросил немолодой ефрейтор, внимательно посмотрев на Бармаша.
— Я? — Бармаш увидел буханку хлеба в ящике из-под патронов и мгновенно почувствовал нестерпимый голод. — Нет! У вас чего-нибудь поесть не найдется? Со вчерашнего вечера во рту ничего не было.
Ефрейтор подал ему хлеб, еще кто-то штыком ловко открыл банку с мясными консервами.