— Гречка! Слышишь, Гречка? Ты живой? — оглянулся назад Бармаш, как только грохот стих.
Ответа не последовало. Он повел рукой в сторону и натолкнулся на что-то липкое и теплое.
Гречка лежал рядом с размозженной головой. Он был мертв. Пулемет сержанта Букова, установленный под скалой, также больше не отзывался. Бармаш остался один…
Второй час был на исходе.
Все, как и до этого, воспринималось ясно и отчетливо. Немного наискось от него справа, из-за камыша, на открытое место выплывали вражеские лодки. Слева, прикрываясь камнями плотины, не сдерживаемые больше пулеметом Букова, ринулись вброд автоматчики. Их сейчас нельзя было остановить. Они все равно пройдут здесь, у него за спиной. Этого уже не отвратить.
Но страха не было и теперь. Не потому, что он приготовился умереть и о спасении не думал. Мысль о смерти была четкой, глубоко осознанной. И рождала такое же глубокое и полное успокоение. Тревожился он лишь об одном: как подольше задержать гитлеровцев, как подороже отдать свою жизнь, как лучше использовать последнюю ленту?
14
Первая лодка на середине речки высоко подняла из воды резиновый нос и закружилась на месте. Бармаш быстро перевел огонь на плотину.
Поворачивая пулемет, взглянул на часы и на миг остановился, пораженный. Длинная стрелка словно зацепилась за цифру «двенадцать», а короткая остановилась на цифре «семь». Это было время, когда он уже имел право оставить этот тяжелый рубеж, выполнив приказ командира.
«Может, стали?» — подумал он и поднял руку к уху. Холодное стекло коснулось горячей кожи. Что-то непостижимое, радостное разлилось по всему телу. Часы тикали так же усердно, как и до этого. Выходит — да… Выходит, задание выполнено. Горячая волна прилила к голове, залила лицо, мелко задрожала рука.
Позади взорвалась мина и тут же вторая. Бармаш встрепенулся, мгновенно осознав все, и эту горячую волну, и дрожь, и страх, который запоздало и неожиданно проявился в нем. Он уже хотел жить. Он уже имел право на жизнь. Не могло же так случиться, чтобы в эту последнюю минуту какой-то глупый, слепой осколок оборвал все! Усилием воли он сдержал себя. Дрожащими руками повернул пулемет, подровнял ленту и нажал на гашетку. Пулемет зашелся горячим, лютым клекотом, сметая все, что было на плотине. Гитлеровцы остановились, прижались к камням. Выпустив последнюю ленту, пулемет захлебнулся и стих. Тяжело бултыхнулся в воду снятый замок. Теперь уже не сдерживаясь, не чувствуя собственных ног, под свист пуль и скрежет мин Бармаш слетел в глубокий противотанковый ров.
Он не чувствовал ни усталости, ни напряжения. Только бежать. Бежать необычайно быстро, легко, без ощущения тяжести тела. Словно перышко на ветру.
Ров… Ложбинка. Кусты ивняка. Камни. Клочок зеленой влажной травы. Хлюпанье лужиц под сапогами. Последнее, остро-тревожное «вжжю» над головой — и перед ним разверзся глубокий овраг, который сотни лет размывался талыми водами.
Бармаш перепрыгнул через ров, пробежал еще несколько десятков шагов и замедлил ход. Отвесная стена желтой глины отделяла его от речки и от врагов. Она глушила вой мин и свист пуль. Враг, шквал огня и железа были еще совсем близко, но все это уже теряло остроту опасности.
Под сапогами скрипел желтый и, должно быть, теплый песок. Вверху синел просвет глубокого неба. Чистый, без дыма и копоти воздух был влажным, с запахом сырой глины.
Бармаш глубоко вздохнул, всем телом ощущая острую неизведанную радость, что он жив и может двигаться.
Он должен и будет жить, во что бы то ни стало!
Он вырвался из лап смерти и еще не раз будет останавливать, обходить и бить врага. И жизнь сто́ит этой борьбы и этих усилий! Ведь она такая беспредельная, такая глубоко-радостная, как вот это небо, как солнце, как воздух, который пахнет сырой глиной и душистыми травами.
Бармаш остановился, осматриваясь, коснулся рукой головы, хотел снять фуражку. Но фуражки не было. Она осталась где-то там, рядом с растерзанными телами Букова и Гречки. И Микола опустил непокрытую голову на грудь. Недолго постоял так, посмотрел на берег, прощаясь с погибшими товарищами, отдавая им последнюю почесть, как бы извиняясь за то, что остался жив и даже чувствует от этого радость…
В двух километрах извилистый овраг становится широким и пологим. Склоны его заросли луговыми травами, а дно — высоким конским щавелем, широколистным подорожником и сочными, пышными лопухами.
На вершине оврага, который разветвлялся на две мелкие степные долины, Бармаш остановился и еще раз оглянулся. Позади было тихо и пусто. Речка терялась где-то за волнистыми оврагами и пригорками. Вдали на ясной синеве неба маячила чья-то одинокая фигура. Может, это солдат вражеского передового дозора?
Бармаш огляделся вокруг, сделал несколько шагов и, сам того не желая, непроизвольно остановился у густой, как камыш, полегшей ржи.
Впереди него, сколько было видно, расстилалась перерезанная широкой серой лентой грейдера безграничная степь. Зеленели ровные склоны кюветов, фиолетовым бархатом отливали полные мягкой пыли колеи, осыпалась полегшая, втоптанная в землю перезрелая рожь, и серела на межах густая, запыленная полынь.
Вдоль дороги, по обе стороны, сколько видел глаз, громоздились разбитые, обгорелые, поломанные машины — грузовики, бронетанкетки, тракторы, фургоны. Тяжело утопали в пыли пушки с разбитыми лафетами и сплющенными колесами. Дыбились над кюветами зеленые, с белыми пауками и красными звездами танки с порванными гусеницами, кучами валялись втиснутые в землю винтовки с разбитыми прикладами. Вздувались туши убитых коней.
Желтое поле изрыто глубокими черными воронками, наскоро вырытыми мелкими окопчиками. А в тех окопчиках, в кюветах, в воронках и прямо на поле закостенелые, обескровленные трупы. Рыжие от высохшей крови красноармейские гимнастерки, серо-зеленые немецкие френчи, согнутые, покоробленные каски.
Еще жаркое, как бы в движении, но уже онемелое поле боя!
Только вчера ночью, а может, несколько часов тому назад здесь кипела смертельная битва. Возможно, даже дралась тут его часть.
Сколько уже таких истоптанных полей, таких сражений видел на своем пути Бармаш! Однако теперь посмотрел на все, что было перед ним, какими-то иными, новыми, будто прозревшими, глазами. Словно впервые ясно понял, что это сражение, эти истоптанные поля, эти отступления, воронки, трупы не где-то там, а здесь, на родных кировоградских да уманских полях.
И неведомый еще ледяной холод охватившей тревоги и глубокого страха впервые обжег юношескую грудь: «До каких пор? И куда? До каких рубежей будем отходить? Неужели же… Неужели просто бежим? Когда же будет дан долгожданный приказ о наступлении?..»
И вот здесь, на этом замершем поле боя, в мыслях Бармаша, насквозь пронизанного холодом необычной тревоги, перед его прояснившимся взором возник ОН… Нет, Микола будто не вспоминал о Ленине ни минутой раньше, ни утром, ни даже вчера. Но сам он — Ленин, — его фигура с гневно поднятой рукой высилась над полем боя!.. Хотя… Собственно… Как же это не вспоминал?! Нет!.. Помнил!.. И вспоминал именно сейчас, именно в это мгновение! А разве в этом необычном холоде тревоги, пронизавшей вдруг все его существо, не таилось воспоминание? Воспоминание именно о НЕМ… О том далеком, холодном январе двадцать четвертого и еще каком-то из вечеров в истопленном сельском клубе, когда он, маленький, напряженно, с волнением бросал в темный зал тяжелые слова: