Вверху над головами прошелестел тяжелый фугас и глухо взорвался где-то за холмами. Легкое, смягченное пространством сотрясение воздуха — и… все сразу стало на место. Сон отлетел, мысли снова стали острыми и четкими. Мирный вид поблек и отодвинулся куда-то вдаль.
В мире снова была война.
Одна за другой заговорили невидимые пушки. Через речку, вдогонку отступающим подразделениям, полетели железные рои. Воздух наполнился стоном, свистом и скрежетом.
На желтых, пшеничных холмах противоположного берега появились движущиеся серые пятна. Они расплывались живым, суетливым муравейником. Серые точки росли, приближались и превращались на близком расстоянии в игрушечные людские силуэты.
Вот уже донесся и глухой шум. Он надвигался, становился громче. Теперь слышались отдельные слова, выкрики. Редкими волнистыми цепочками вражеские солдаты взбегали на холмы, исчезали в ложбинах и, появляясь ближе, вырастали на глазах, как на экране.
Истекал первый из двух назначенных Бармашу часов.
Передние цепочки гитлеровцев были уже в сотне шагов от речки. Они шли с расстегнутыми воротниками, с засученными рукавами, с взлохмаченными чубами. Автоматы на животе, гранаты на поясе, пилотки за поясом. Не замечая у берега никакой опасности, гитлеровцы все же замедлили ход, сбиваясь в кучки, осторожно приближались к плотине. О чем-то там советовались между собой, перекликались. Те, кто посмелей, искали переправу, забредая по колено в воду или прыгая с камня на камень по размытой плотине.
А сверху подходят еще и еще. Тянут резиновые лодки, подвозят на машине легкий понтон. Вдоль речки, над тихой водой, четко раздаются строгие слова чужой команды.
Бармаш выдерживает еще какую-то минуту, пока солдаты теснее собьются над водой, потом незаметно подает знак, и пулеметы, сначала два, а затем и третий сбоку, словно ножами в упор врезались в толпу гитлеровцев.
Произошло замешательство. Послышались крики, чей-то панический визг.
Трое, верно от неожиданности, рванулись вперед, перескакивая с камня на камень вдоль плотины. Один успел добежать до середины речки. Упал на острый выступ, будто переломившись в пояснице, опустив руки и голову в воду. Еще двое упали недалеко от берега. Несколько гитлеровцев свалились у берега, на отмели, а остальные растянулись на влажном песке.
Вопли, ругань, какие-то приказы, суматоха. А затем внезапная минутная тишина. Гитлеровцы залегли, и противоположный берег словно вымер.
Глухо шлепнулась невдалеке первая мина. Черный столб воды, грязи и песка встал перед пулеметчиком, ослепив глаза.
Фашисты не жалели мин, они по всякому поводу любили поднимать невыносимый минометный грохот.
Мины взрывались впереди, позади, где-то в стороне и тут, совсем рядом. Иногда Бармаш чувствовал, как колыхалась под ним вздыбленная взрывами земля. Затем голову и плечи засыпало пылью и комьями, и только после этого с каким-то мягким урчанием падали вокруг горячие градины металлических осколков.
Страха не было. Не было и ощущения собственного тела.
Только глаза прикипели к тому берегу и руки будто приросли к пулемету. Да еще часы, перекрывая вой, шелест и трескотню мин, стучали и стучали, отзываясь где-то в груди тяжелыми ударами молота.
В грохоте, осколках, пыли и хлопьях черной сажи померкло, стало серым и бесцветным солнечное утро; в сумраке боя на том берегу ожил, зловеще заворошился мышино-зеленый муравейник.
Под прикрытием минометного огня гитлеровцы поспешно готовили переправу, сразу в нескольких местах спускали на воду лодки и поплавки. Некоторые лодки застревали у самого берега, иные переворачивались под тяжестью мертвых гребцов уже на середине речки, но к этому берегу пока что не смог приблизиться никто. Невидимой стеной врагу перерезал путь огонь трех пулеметов.
Голова Бармаша была удивительно ясной. Думалось в этом хаосе как-то особенно четко. В промежутках между взрывами мин и в короткие минуты, когда отдыхали пулеметы, мгновенными картинами всплывали еще какие-то посторонние мысли-воспоминания, далекие, манящие и трогательные.
В какой-то миг в его воображении встал утомленный, раненый полковник. Вспомнился его странный взгляд, слова… Протирая кулаком запорошенные глаза, Бармаш улыбнулся. Улыбнулся, так как только теперь понял, прислушиваясь к стрельбе двух соседних пулеметов, и приказ полковника, и то, что взвод его и в самом деле существует. Разве не делали сейчас эти пятеро людей то, что под силу было не менее чем взводу или роте?!
Пулеметы работали четко, слаженно. Молодой, первого года службы красноармеец Гречка успевал, перебегая вдоль глубокого рва, обслуживать и Бармаша и Букова, который простреливал своим пулеметом пространство по ту сторону плотины.
Теперь, обнаружив места пулеметных гнезд, враги били по ним из пулеметов и автоматов, пули впивались в землю где-то тут, совсем близко, перед самым лицом. И невольно всплывала порой незваная мысль: куда же попадет первая? В висок? В плечо? В лицо?
Гитлеровцы, усиливая огонь, предпринимали новые попытки переправиться подальше от брода, вдоль берега. И теперь уже требовалось немалое умение и большая напряженность, для того чтобы ликвидировать эти попытки и помешать врагу обойти себя.
Настал момент, когда Бармаш перестал замечать пули и мины, сосредоточив все свое внимание на отдаленном татаканье пулемета с другого брода. Это татаканье было для него сейчас самой лучшей музыкой.
До назначенного срока оставалось двадцать минут, и Бармаш скорее почувствовал, чем услышал, что пулемет на другом броде умолк и больше никогда уже не отзовется. Что-то тяжелое и горячее оборвалось в груди: второй брод теперь стал свободным и открытым для врагов.
«Смогу ли я приковать их к себе еще целых двадцать долгих минут?»
Но тут земля под ним всколыхнулась. Бармаша подбросило вверх, потом тяжело ударило о твердый грунт и с головой засыпало землею.
Освободив руки и протерев глаза, он бросился к пулемету. Пулемет стоял целый и невредимый и сразу же застучал весело и бодро. А Гречка, будто ничего и не случилось, откуда-то из-за спины передал новую ленту.
— Буков? Как Буков? — не слыша соседнего пулемета, спросил его Бармаш. И в ответ услыхал новый оглушительный взрыв.