Греко-персидские войны: читать начало книги онлайн

Корнелий Непот предлагает свою версию развития событий. Римский историк пишет о том, что Мильтиад энергично приступил к осаде города, прорвался к стенам и начал генеральный штурм. Победа была близка, и защитники уже обсуждали условия сдачи. Но однажды ночью командующему доложили о том, что на материке загорелась роща и этот огонь видно на Паросе. Осажденные решили, что это персы подают им сигнал и скоро придут на помощь. Как это ни странно прозвучит, но к такому же выводу пришел и Мильтиад. Греческий полководец запаниковал, велел сжечь осадные сооружения, погрузить войска на корабли и отплывать в Афины. Причем Непот специально оговаривается, что произошло это «к великому негодованию сограждан», подразумевая под согражданами афинских гоплитов. Решение об эвакуации армии с Пароса стратег принимал единолично, и это тоже ему впоследствии припомнили.

Возвращение в Афины было печальным. Мильтиад мучился от раны на ноге, но вместо полноценного лечения ему сразу же пришлось заниматься судебными тяжбами. Геродот пишет, что стратега привлекли к суду за обман сограждан. По версии Непота, Мильтиада обвинили в измене, посчитав, что он мог овладеть Паросом, но не стал этого делать, получив взятку от персов. Главным обвинителем выступил Ксантипп, отец Перикла. Победитель при Марафоне не мог сам себя защищать перед народным собранием, за него это делали друзья и родственники. Рана на бедре воспалилась, Мильтиад не мог стоять на ногах и был вынужден лежать на ложе перед народным собранием.

Опальному стратегу угрожала смертная казнь, но собрание проголосовало за денежный штраф в размере 50 талантов. Корнелий Непот пишет о том, что поскольку Мильтиад не смог сразу уплатить такие деньги, то его заключили в тюрьму, где он и умер. Но это не так. Как заметил И.Е. Суриков, государственных должников стали заключать в тюрьму только после 400 года до н. э. Другое дело, что после вынесения такого приговора Мильтиад оказался вычеркнут из политической жизни Афин. Но для знаменитого стратега это не имело уже никакого значения, поскольку, по свидетельству Геродота, он вскоре умер от воспаления бедра. Впоследствии штраф выплатил сын Мильтиада, легендарный афинский полководец Кимон.

На первый взгляд может показаться, что афиняне очень сурово обошлись с марафонским победителем. Но дело в том, что в этом есть вина и самого Мильтиада. При чтении источников невольно возникает ощущение, что к походу на Парос стратег отнесся безответственно, неизвестно на каком основании сделав вывод о том, что остров сам упадет к нему в руки. Да и само ведение кампании вызывает множество нареканий. Если же принять версию Геродота о том, что конечной целью похода было стремление Мильтиада к обогащению, то авантюризм полководца налицо. Так что вопрос о соразмерности вины и наказания достаточно спорный.

Со временем отношение афинян к Мильтиаду изменилось, и он стал одним из самых почитаемых героев в Афинах. Пришло осознание того, что, разбив персов на Марафонской равнине, осужденный полководец спас не только Афины, но и всю Элладу: «Мильтиад, сын Кимона, победивший в битве при Марафоне переправившихся сюда варваров и удержавший дальнейшее военное продвижение мидийцев, был первым благодетелем всего эллинского народа, Филопемен же, сын Кравгида, был последним. До Мильтиада герои, проявившие блестящие подвиги, как Кодр, сын Меланфа, как спартанец Полидор или Аристомен из Мессении, равно как и некоторые другие, действовали каждый в интересах своего отечества, а не всей Эллады в целом» (Paus. VIII, LII, 2). Такая оценка деятельности полководца потомками дорогого стоила.

Египет бунтовал, а Дарий продолжал подготовку к войне с Элладой. Но неожиданно свары начались в его собственном доме. Два царских сына – Артобазан и Ксеркс – вступили друг с другом в конфликт, выясняя, кто же останется во главе государства, когда отец поведет армию в Балканскую Грецию. Артобазан упирал на то, что он старше. Ксеркс парировал тем, что его мать, Атосса, была дочерью Кира Великого. При этом многозначительно указывал на то, что он, Ксеркс, родился, когда отец был уже царем, а Артобазан родился, когда Дарий царем не был. Оба царевича имели своих сторонников, но решающим фактором, склонившим чашу весов в пользу Ксеркса, стало то, что Атосса обладала в стране колоссальным влиянием. Дочь основателя державы, сестра могущественного Камбиза, завоевателя Египта, сумела убедить мужа в том, чтобы он передал трон Ксерксу. В глазах большинства персов именно сын Атоссы был законным правителем, поскольку приходился внуком Великому Киру.

В самый разгар этих событий в Сузах неожиданно появился бывший спартанский царь Демарат, из-за происков врагов лишенный в Спарте царского сана. Будучи человеком гордым, он решил покинуть город и уехал в Малую Азию, а оттуда прибыл в Сузы, где познакомился с Ксерксом и сумел снискать расположение наследника. В преддверии похода на Элладу Демарат становился поистине незаменимым человеком для Дария, поскольку как никто другой был знаком с положением дел в Балканской Греции. Лучшего советника по эллинским делам было не найти.

Но планам персидского царя не суждено было осуществиться. В самый разгар приготовлений к войне Дарий неожиданно умер, и власть перешла к его сыну Ксерксу. Оценив обстановку, молодой царь решил отложить поход на запад до лучших времен и сначала подавить восстание в Египте. Эллада получила несколько лет передышки, но весь вопрос заключался в том, насколько разумно эллины распорядятся отпущенным им временем.

5. Перед грозой. 485–482 гг. до н. э

Промежуток времени, последовавший после смерти Дария I и продлившийся вплоть до вторжения Ксеркса, стал решающим не только в судьбе Афин, но и всей Эллады. При этом большой удачей для эллинов стало то, что сопротивление агрессии Ахеменидов возглавили лидеры, которым такая задача оказалась по плечу. Это были совершенно разные люди – ловкие политики и талантливые стратеги, герои без страха и упрека и великие честолюбцы. Но в грозный час нашествия они объединили свои усилия и сумели спасти Элладу.

«В это время среди афинян был человек, лишь недавно ставший рядом со значительнейшими гражданами; имя его было Фемистокл, а назывался он обыкновенно сыном Неокла» – так начинает Геродот рассказ об одном из героев Греко-персидских войн, Фемистокле (VII, 143). В Афинах было много выдающихся политических деятелей, вызывающих восхищение потомков. Одни боготворят законодателя Солона, другие преклоняются перед гением Перикла. Но я считаю, что из всех афинян самым выдающимся был Фемистокл. Потому что, если бы не было Фемистокла, то реформы Солона канули в лету, а Перикл никогда бы не развернул грандиозное строительство на Акрополе. Во время похода Ксеркса на Элладу вопрос стоял просто – быть или не быть Афинам.

В отличие от другого спасителя Афин, Мильтиада, Фемистокл не принадлежал к высшей аристократии, на что конкретно указал Плутарх. Хотя Корнелий Непот и пишет о том, что его отец Неокл принадлежал к благородному роду. Относительно матери Фемистокла еще в Античности существовали разногласия. Тот же Плутарх говорит, что согласно одной версии она была фракиянка и звали ее Абротонон, а согласно другой версии мать Фемистокла была родом из Галикарнаса. К последней версии склоняется и Корнелий Непот. Но независимо от того, откуда была родом его мать, в Афинах Фемистокл считался незаконнорожденным. Поэтому все, чего он добился, было исключительно его заслугой.

Интересен рассказ Плутарха о том, что будущий победитель персов учился лениво и неохотно, «но то, что преподавалось для развития ума или для практической жизни, он, как видно, любил не по годам, рассчитывая на свои природные дарования» (Them. 2). По свидетельству поэта и историка Иона Хиосского, жившего в V веке до н. э. Фемистокл открыто говорил, «что не учился ни музыке, ни пению, и умеет только одно: делать наше государство великим и богатым»[52]. Это был не теоретик, а практик, смотревший на любую проблему с точки зрения государственной целесообразности или же личной выгоды, все зависело от ситуации.

Вот что рассказывает о будущем спасителе Эллады Фукидид: «В самом деле, Фемистокл неоспоримо доказал природную даровитость и в этом отношении заслуживает удивления несравненно больше всякого другого. С помощью присущей ему сообразительности, не получив ни в ранние, ни в зрелые годы образования, способствовавшего его развитию, Фемистокл после самого краткого размышления был вернейшим судьею данного положения дел и лучше всех угадывал события самого отдаленного будущего. Он способен был руководить всяким делом, которое было ему сподручно, мог объяснять и то, к чему он не имел непосредственного касательства; в особенности же он заранее предусматривал лучший или худший исход предприятия, скрытый еще во мраке будущего. Говоря вообще, Фемистокл в силу природного дарования при ограниченности необходимой для него подготовки обладал в наивысшей степени способностью моментально изобретать надлежащий план действия» (I, 138).

Молодой человек рано уходит в большую политику и собирает вокруг себя многочисленных сторонников. Это было время, когда бушевало Ионийское восстание и афиняне оказывали малоазийским эллинам всяческую поддержку. Верно оценив обстановку, Фемистокл занимает ярко выраженную позицию непримиримого врага державы Ахеменидов, и его партия становится проводником антиперсидских настроений в Афинах. На этой волне в 494 г. до н. э. он избирается архонтом-эпонимом сроком на один год. Это был первый крупный успех начинающего политика.

Именно в это время Фемистокл и стал задумываться о том, что необходимо увеличить военно-морскую мощь Афин, и какие для этого следует принять меры. Он первым обратил внимание, что Фалеронская гавань, где базировались боевые афинские корабли, не отвечает требованием времени. Фемистокл по достоинству оценил стратегические преимущества гаваней Пирея и решил именно здесь создать главную военную базу флота Афин: «Фемистокл уговорил афинян застроить и остальную часть Пирея, начало чему положено было раньше, в год архонтства его в Афинах (493/92 г.)» (Thuc. I, 93). Об этом же свидетельствует и Павсаний: «Пирей издавна был сельской областью Аттики, и до тех пор, пока Фемистокл не стал у афинян архонтом, он гаванью не был; такой гаванью служил для них Фалер, так как в этом направлении море ближе всего подходит к городу… Когда архонтом стал Фемистокл, то он нашел, что больше удобств для моряков представляет Пирей и что здесь три гавани вместо одной, как это было в Фалере» (I, I, 2). Правда, после того, как архонтство Фемистокла закончилось, работы в Пирее были прекращены и продолжились только после отражения нашествия Ксеркса.

Архонт-эпоним считал войну с персами неизбежной. Подавление Ионийского восстания и вторжение войск Датиса и Артафрена в Аттику подтвердило правоту Фемистокла. Как и многие соотечественники, он участвовал в Марафонской битве, сражаясь на одном из самых опасных участков, в центре боевых порядков эллинов.

Победа воодушевила афинян, но Фемистокл предостерегал их от преждевременного торжества, у него был свой взгляд на сложившуюся после битвы при Марафоне ситуацию: «Все считали поражение варваров при Марафоне концом войны, а Фемистокл видел в нем начало более тяжкой борьбы, к которой он и сам готовился для спасения всей Эллады, и сограждан своих приучал, задолго предвидя будущее» (Plut. Them. 3). Но нет пророка в своем отечестве, и политик эту истину знал. Поэтому Фемистокл действовал очень осторожно, решив сначала избавиться от своих политических противников. Одним из них был Аристид, получивший среди афинян прозвище Справедливый.

Противостояние между Фемистоклом и Аристидом было не противостоянием между народом и аристократами, а столкновением группировок, предлагавших прямо противоположные программы для борьбы с персидской угрозой. Аристид, исходя из опыта Марафонского сражения, выступал за усиление сухопутной армии Афин; политик искренне считал, что только фаланга гоплитов способна защитить город. Но эти планы шли вразрез с морской программой Фемистокла, выступающего за создание военного флота, сильнейшего в Элладе. Столкновение между этими двумя людьми привело к резкому обострению политической борьбы внутри самих Афин. Но Фемистокл смотрел на мир просто: есть Аристид – есть проблема, нет Аристида – нет проблемы. В итоге он повел дело так, что его соперника изгнали из Афин. Теперь руки у Фемистокла были развязаны, и он стал последовательно проводить программу по строительству флота в жизнь: «Превращение афинян в морской народ должно было, по его мнению, много содействовать их усилению. Действительно, Фемистокл первый осмелился сказать, что необходимо заняться морским делом, и сам немедленно положил тому начало» (I, Thuc. 93).

Пользуясь своей популярностью, Фемистокл решился на невиданное для Афин дело. В то время в государственную казну поступало много денег от разработок серебряных рудников в Лаврионе. Геродот и Плутарх пишут о том, что согласно обычаю оставшиеся от покрытия государственных расходов суммы делились между афинянами. На долю каждого гражданина доставалось по десять драхм[53]. Фемистокл предложил в народном собрании отказаться от этих выплат, а сэкономленные деньги направить на постройку боевых кораблей. При этом он заявил, что могучий флот нужен афинянам для ведения успешной войны с Эгиной.

Хитрец знал, что делал, когда говорил не про державу Ахеменидов, а про соседей эгинцев. И хотя до Афин доходили слухи о грандиозных приготовлениях персидского царя к походу на Элладу, их всерьез не воспринимали. Персы находились далеко, после Марафонской победы миф об их непобедимости был развеян. А остров Эгина был рядом, и войны афинян с эгинцами происходили с завидной регулярностью. Причем афиняне частенько терпели поражения, поскольку их соседи обладали сильнейшим флотом в регионе. Уловка Фемистокла удалась, и народ проголосовал за постройку кораблей. При этом Фемистокл действовал очень тонко, убедив сограждан дать сотне богатейших афинян по таланту серебра, с тем условием, чтобы на эти деньги они построили по одной триере. Если гражданам работа понравится, то все останется как есть. Если же нет, то деньги должны вернуться в государственную казну. Но все прошло именно так, как и планировал Фемистокл: «Каждый сделал по одной триере, хорошей и быстрой, со всем тщанием» (Polyaen. I, 30, 6).

Значение этого события трудно переоценить. Недаром Плутарх заметил, «что спасение эллинов тогда зависело от моря, и что те триеры восстановили Афины, это, помимо других доказательств, засвидетельствовал и сам Ксеркс» (Plut. Them. 4). Как это ни парадоксально прозвучит, но получилось так, что региональная война с Эгиной привела к превращению Афин в сильнейшую морскую державу. Скрыв свои истинные намерения, Фемистокл выдал желаемое за действительное, и его морская программа была принята. По свидетельству Геродота, было построено 200 триер (VII, 144), в то время как Плутарх говорит о 100. Но как бы там ни было, в битвах при Артемисии и Саламине афинский флот насчитывал 180 боевых кораблей (VIII, 44).

Деятельность Фемистокла привела к радикальным изменениям в жизни и самих афинян: «Так, по выражению Платона, он сделал их из стойких гоплитов матросами и моряками. Этим он дал повод к упреку, что, дескать, Фемистокл отнял у сограждан копье и щит и унизил афинский народ до гребной скамейки и весла» (Plut. Them. 4).

Фемистокл действовал с размахом. Он добился, чтобы на афинских верфях строили не пентеконтеры, а гораздо более мощные и быстроходные триеры, боевые суда с тремя рядами весел с каждого борта. В отличие от тех же пентеконтер, у триеры была сплошная палуба и трюм, одна съемная мачта и один парус. Со временем на этом типе судов появится небольшая верхняя палуба, на которой будут располагаться стрелки и метатели копий. Длина триеры достигала 50 м в длину и 7 м в ширину, а в носовой части находился окованный бронзой таран. Максимальная скорость достигала 18 км в час. Недаром Плутарх отметил, что построенные при Фемистокле триеры «с самого начала отличались быстротой хода и подвижностью» (Cim. 11).

Экипаж на триере был больше, чем на пентеконтере. Рассказывая об афинянине Клинии, участнике битвы при Артемисии, Геродот назовет общую численность людей на борту триеры: «Он на собственное иждивение вооружил двести воинов и прибыл на собственном корабле» (VIII, 17). Эту информацию дополняет Плутарх: «Аттических кораблей было сто восемьдесят; на каждом из них было по восемнадцати человек, сражавшихся с палубы; из них четверо были стрелки, а остальные – гоплиты» (Them. 14). По мнению современных исследователей, состав команды на триере выглядел так: «170 гребцов, набранных среди фетов (4-й цензовый класс), которые иногда используют свои весла; 30 человек, управляющихся со снастями и вычерпывающих воду; 10 гоплитов (эпибатов), призванных сбрасывать пытающихся захватить судно врагов или, напротив, брать чужой корабль на абордаж; триерарх (обязательно гражданин) – лицо, на которое возложена литургия, связанная с управлением судном, и его штаб; лоцман; старший матрос, задающий ритм гребцам под звуки флейты»[54]. Что в общих чертах согласуется с данными Геродота и Плутарха.

Между тем обстановка в Элладе становилась все более тревожной. Ходили слухи, что Ксеркс идет походом только против Афин, и что многие города уже изъявили царю покорность, дав землю и воду. Что немало эллинов не хотят воевать против азиатов, а многие откровенно сочувствуют персам. Что на море и на суше невозможно противостоять мощи Ахеменидов. Страх опустился на Грецию. В это неспокойное и грозное время афиняне решили вопросить богов о дальнейшей судьбе своего города.

Пророчество, принесенное афинскими посланцами из Дельф, не сулило Афинам ничего доброго и повергло граждан в уныние: «Остров божественный, о Саламин, сыновей своих жен ты погубишь». Но Фемистокл и эту ситуацию сумел повернуть на пользу делу и заявил растерянным соотечественникам следующее: «Это сыновья врагов, не то бог не назвал бы Саламин “божественным”» (Polyaen. I, 30, 1). Казалось, что вопрос исчерпан, но афиняне не успокоились и отправили в Дельфы новое посольство. Новый ответ, полученный от оракула, тоже не внушал оптимизма: «Лишь деревянные стены дает Зевес Тритогенее». Тритогенея – один из эпитетов богини Афины, и согласно пророчеству получалось, что город могут защитить только некие деревянные стены. Большинство граждан пришло к выводу, что необходимо срочно укреплять Акрополь, хотя были и те, кто вообще предлагал подчиниться персам или же покинуть Афины и уплыть в другую страну. Но Фемистокл в очередной раз истолковал пророчество в нужную для себя сторону. Он просто объяснил согражданам, что «деревянные стены» – это афинские боевые корабли, которые и спасут город. Такое простое и понятное объяснение вызвало среди афинян взрыв энтузиазма было принято решение всеми силами сражаться против персов, если последует вторжение.

Фемистокл понимал, что в одиночку Афины не выстоят против персидской мощи. Не желая, чтобы повторилась ситуация, сложившаяся накануне Марафонской битвы, когда Афины остались в одиночестве перед вражеским вторжением, он решил заняться поиском союзников.

Это оказалось непростым делом, недаром Геродот подчеркнул, что в Элладе были войны «между разными городами, но самая ожесточенная между афинянами и эгинцами» (VII, 145). Впрочем, был город, который так же искал военного союза с Афинами, как и Афины с ним, – Спарта. Объединив усилия, Афины и Спарта становились тем ядром, вокруг которых могли сплотиться и остальные греческие полисы, пожелавшие выступить против персов. Принципиальным моментом было и то, что спартанцы стояли во главе Пелопоннесского союза и располагали сильнейшей армией в Балканской Греции.

Другое дело, что спартанцы решили узнать волю богов относительно грядущей войны и отправились в Дельфы за оракулом. Как и следовало ожидать, пророчество не было жизнеутверждающим:

[52] Кравчук А. Перикл и Аспазия. С. 177.

[53] Драхма – серебряная монета весом 0,93 г.

[54] Бюттен Анн-Мари. Классическая Греция. С. 110–111.