– Золото, – кивнул он. – Не слышали? Его здесь добывают, да. Мне как-то довелось наблюдать вступление в должность одного такого «золотоискателя» – заключенного. Забавная вышла сцена. За дополнительный паек и теплую одежду он добровольно вызвался на роль дантиста, даже не подозревая, что скрывается за этой должностью. Но в этом месте стоматологические инструменты могут оказаться во рту узника, только если совпадут два условия: у него есть золотая коронка и он уже труп. Парня привели в помещение, где охрана складировала тела. А я как раз пришел туда за отчетом. Он, значит, молча посмотрел на эту гору, затем вопросительно на охранника. Тот ему кивнул. «Одну секунду», – попросил «дантист», отошел к стене и начал блевать. Потом вытер рот и говорит: «Я готов приступить». Охранник передал ему щипцы. Таким способом здесь добываются килограммы ежедневно. Вот один дурак из местных сторожей и вздумал отправить посылку домой. Таможенники заинтересовались внушительным весом небольшого ящика, вскрыли его, а там слиток из переплавленных зубных коронок. Через неделю у нас, конечно, комиссия с расследованием. Но я вас заверяю, – твердо проговорил Габриэль, – никакая проверка и наказания не пресекут воровство. Здесь это попросту невозможно. Ценности сами валятся из составов, нужно лишь отсеять их бывших владельцев, а с этим проблем нет. Я буду последним идиотом, если не зацеплю то, что само плывет мне в руки. Не я, так другой сделает это…
К нам подошел официант с подносом, на котором, помимо двух дымящихся чашек, было блюдце с печеньем и разноцветной карамелью. Я вопросительно посмотрел на официанта, но тот лишь подобострастно поклонился, давая понять, что это подарок от заведения.
– Я смотрю, история с нашими приисками вас удивила. Но ведь это не тайна за семью замками, в управлении прекрасно знают о зубном золоте, – проговорил Габриэль, едва официант удалился.
– Безусловно, – и не думал отрицать я. – Я лично имел дело с отчетами. Но я понятия не имел, что воровство на местах процветает в таких масштабах. Высылать килограммами почтой? Это за гранью. Комендант заверил, что касательно драгоценностей, золота и валюты в лагере строгая…
– Оставьте, – с усмешкой перебил доктор, делая глоток кофе. – Вот знаете, что меня поначалу удивило? Очень многие охранники вдруг возжелали воссоединиться со своими женами и детьми именно здесь, в Аушвице, хотя, казалось бы, не самое удачное место для жизни благочестивых семей. И тем не менее, освоившись тут, они спешно вызывали сюда своих супруг и детей, те поначалу приезжали с опаской, но уже спустя месяц их невозможно было отсюда выдавить. Ведь здесь все они приобретают социальный статус и благополучие. Жизнь, которую сотрудники лагеря могут устроить своим семьям здесь, во сто крат сытнее и богаче, нежели они могли позволить в пределах старого рейха. Жены щеголяют в дорогих платьях и шелковом белье, которые их мужья утаскивают из бараков с еврейским добром. Они душатся прекрасными духами из еврейских ридикюлей и мажут свои губки помадой оттуда же. Их дети забавляются игрушками, которые еще не остыли от еврейских ладошек. В городке семья простого охранника ведет себя как знатное зажиточное семейство, быстро присвоив не только чужие вещи, но и чужие привычки среднего класса. И им это нравится. Они упиваются новым статусом. И делают все, чтобы оставаться в нем как можно дольше. Они живут в благоустроенных домах, которые обслуживаются целой сворой рабов. Кстати, останься вы тут подольше, я бы и вам рекомендовал выбрать парочку приличных узниц для уборки, стирки, глажки, черт, да они на что угодно сгодятся. – Габриэль смешливо посмотрел на меня исподлобья. – О, там, где картофельные очистки являются яством, а кубик маргарина[41] – роскошью, можно сделать очень большие деньги. Я слышал, что охранники сподобились даже завести какой-то общий тайный счет в банке, который ежемесячно пополняют марками, выуженными из очередного транспорта. Из этой общей кубышки они покрывают свои грандиозные попойки в городе. Но даже и не думайте пытаться всковырнуть все это своим отчетом, гауптштурмфюрер фон Тилл, ибо лагерь только на том и стоит. Все эти внутренние антикоррупционные расследования яйца выеденного не стоят.
К счастью, вопросы коррупции были не по моей части. Этим занимались другие отделы и другие люди. Мне хватало головной боли с трудоиспользованием узников. Я потянулся к блюдцу и отломил кусочек печенья. Закинув его в рот, я покачал головой.
– Ну… так уж и не стоят? Слышал, расследование Моргена[42] в Бухенвальде навело небывалого шороху. Сам Небе[43] чуть заикой не остался, когда узнал, до чего докопался его подчиненный.
– Вот именно! – воскликнул Габриэль. – Осознал, какими последствиями это грозит. Но поверьте, потуги этого блаженного Моргена кончатся ничем, ибо наверху прекрасно понимают, что расследование с полноценными последствиями разрушит всю систему концлагерей. Этот институт держится на коррупции. А впрочем, не только он, – уже тише произнес доктор, – и десяти лет не прошло, как к власти пришла партия, а вся верхушка коррумпирована уже настолько, что клейма ставить негде. И даже война не в силах усмирить этого жора. Замки, виллы, частные поля и леса, парки автомобилей, коллекции предметов искусства, драгоценных камней и мехов, под которыми томятся их многочисленные жены и любовницы. Про Каринхалл[44] Геринга уже легенды ходят, Гиммлер строит своей любовнице огромную виллу неподалеку от Берхтесгадена, Кальтенбруннер тратит казенный бензин для личных поездок, и ладно бы возил только свою задницу, но так ведь и все семейство его несравненной супруги присосалось к этому шлангу. Нужно расчищать страшные завалы после авианалетов, а вместо этого силы брошены на строительство частных бункеров для высокопоставленных партайгеноссе, которые растут как грибы после дождя. По слухам, толщина стен некоторых доходит до пяти метров – не чета бетонным перекрытиям общественных бункеров, которые складываются даже без прямых попаданий. А ведь это сотни специалистов по шахтному строительству и тысячи рабочих, которые заняты тем, что спасают единичные высокопоставленные задницы. Уважаемые партийные бонзы шикуют, ни в чем не ужимаясь, словно и нет никакой войны и того, что неминуемо последует за ней. Господа никак не желают разделить с народом те бедствия, к которым его привели, и те лишения, которых от них требуют во имя великой победы. А потому все эти расследования – только настоятельная просьба воровать в пределах разумного. Не более. Воруют все. Воровали и будут воровать.
Мне казались забавными претензии доктора, который не далее как несколько минут назад рассказывал мне, что сам прикладывает руку к лагерным ценностям. Полагаю, мои мысли со всей очевидностью отразились на моем лице, поскольку Габриэль с понимающей усмешкой продолжил:
– Безусловно, я не буду бить себя в грудь и говорить, что в столь тяжелое для Германии время сам сделал бы все для облегчения участи исстрадавшегося народа. Будь я у власти, Каринхалл Геринга показался бы жалкой лачугой по сравнению с тем роскошным замком, который я бы отстроил себе в центре Берлина. Вилла любовницы Гиммлера потерялась бы в тени виллы моей любовницы. И, пожалуй, их было бы несколько… и любовниц, и вилл, – решительно добавил доктор. – Всякий человек на их месте делал бы то же самое, ибо редкая натура способна противостоять таким соблазнам.
– Но в чем же ваши претензии тогда, Габриэль? – с интересом спросил я.
И он вновь ответил с обезоруживающей честностью:
– В том, что я не на их месте, черт дери! Поэтому оставьте мне сладкую возможность хотя бы брюзжать и хаять их.
Меня забавляли его рассуждения. Несмотря на всю опасность этих слов, я не мог перестать улыбаться. Доктор Линдт умолк и сам улыбнулся, пожав плечами, будто и не сказал ничего особенного. Впрочем, стоило признать, что Габриэль был прав: Морген не предъявил Берлину фактов, которых там не знали до этого. Но масштабы – тут я был поражен.
Мы допили кофе, расплатились и вышли на улицу, продолжая разговаривать на ходу.
– Расследовать единичные случаи коррупции в местах тотального хищения глупо, – сказал Габриэль, затягивая пояс на своем длинном плаще. – Глупее только попытки раскрыть единичные случаи произвольных убийств на нашей гигантской скотобойне. Берлин бесится лишь в одном случае – когда эти факты просачиваются наружу и становятся достоянием общественности. Тогда кого-то приходится пускать в расход, чтобы сохранить видимость законности. На сей раз не повезло Грабнеру[45]. Но, поверьте, даже это не остановит желающих сунуть руки в еврейскую кормушку. Завтра я вам покажу это наглядно. А сегодня приглашаю на концерт.
– Концерт? – Я насмешливо приподнял бровь.
Доктор кивнул.
– Зря смеетесь, у нас дают выступления лучшие артисты со всей Европы.
– И кто же ездит на гастроли в эту глушь?
Габриэль недоуменно посмотрел на меня и расхохотался.
После ужина я впервые в жизни присутствовал на официальном концерте капеллы заключенных.
– Их капельмейстер – бывший дирижер Варшавской государственной оперы, – шепнул мне Габриэль. – До войны на его выступления было не достать билетов. Наслаждайтесь.
На следующий день, завершив дела в комендантском штабе, я дождался Габриэля и мы отправились к складской зоне Биркенау. Издалека я внимательно разглядывал длинные ряды одинаковых сортировочных бараков, мало чем отличавшихся от остальных. Я знал, что заключенные прозвали их «Канада». Сюда свозили все чемоданы, остававшиеся на платформе после разгрузки еврейского транспорта. Сюда же потом перекидывали и одежду из раздевалок крематориев. И снова я подивился количеству бараков.
– Не думал, что их так много.
Габриэль кивнул.
– Поначалу под это дело отрядили шесть бараков возле главного лагеря, думали, хватит с головой, но уже к первой инспекции Поля они трещали по швам. Вы даже представить не можете, какое количество пожитков остается после уничтоженных. После разгрузки транспорта завалена вся платформа: горы сумок, чемоданов, узлов, тюков, саквояжей. Сейчас здесь тридцать новых бараков, и что вы думаете? – Габриэль многозначительно посмотрел на меня и развел руками. – Горы шмотья все равно пухнут день ото дня и распирают эти бараки.
Мы вошли внутрь, и я на мгновение замер: передо мной были ряды раскрытых чемоданов, выпотрошенные сумки, расстеленное постельное белье, на котором валялись платья, брюки, рубашки, свитера, пиджаки, чулки, шляпы, туфли, ботинки, часы, портсигары, украшения… Отдельной кучей лежало нижнее белье, вдоль стены возвышались горы верхней одежды: пальто, плащи, куртки, тулупы, шубы, манто.
Узницы молча разбирали и сортировали одежду.
– И часто вы сюда наведываетесь? – спросил я доктора.
[41] Кубик маргарина – десять порций маргарина. Одна порция составляла около 25 граммов, то есть кубик равнялся 250 граммам.
[42] Конрад Морген (1909–1982) – оберштурмбаннфюрер СС, судья, вел расследования случаев коррупции и злоупотребления властью в концентрационных лагерях.
[43] Артур Небе (1894–1945) – группенфюрер СС, начальник уголовной полиции Третьего рейха. С июня по октябрь 1941 г. был начальником айнзацгруппы В, действовавшей в Белоруссии.
[44] Каринхалл (от нем. Carinhall) – имение рейхсмаршала Германа Геринга, находившееся в лесном массиве Шорфхайде на севере современной земли Бранденбург. Названо в честь первой жены Геринга, баронессы Карин фон Канцов, умершей в 1931 году. Имение поражало своими размерами и роскошью: в нем было несколько залов для приемов и празднеств, столовая на семьдесят персон с колоннами из черного мрамора, огромные кабинеты, залы для игр, конференц-зал для совещаний с начальниками штабов и промышленниками, картинная галерея, в которой размещалась богатая частная коллекция Геринга, состоявшая преимущественно из награбленных (якобы трофейных) произведений искусства, библиотека, музыкальный салон и т. п. Во многих помещениях были подогреваемые полы, окна открывались и закрывались при помощи электромоторов. В подвале была обустроена специальная комната для львов: начиная с 30-х годов Геринг брал в Берлинском зоопарке львят для забавы. Когда те подрастали, осуществлялся обмен на новых. В подвале были бассейн площадью 66,5 м2, в котором круглогодично поддерживалась температура выше 25 ℃, сауна, массажный и спортивный залы. На территории находились несколько конюшен, соколиный двор, гаражи для машин, ангары для лодок, лесные шале, охотничьи домики и частный аэропорт для личного самолета Геринга. Чтобы обслуживать весь этот комплекс, в Каринхалле содержалось огромное число слуг, администраторов и адъютантов, только на охрану было выделено 80 человек. Когда в январе 1945 года началась эвакуация из Каринхалла, понадобилось три специальных железнодорожных состава, чтобы вывести только основные ценности: картины, гобелены и скульптуры.
[45] Максимилиан Грабнер (1905–1948) – унтерштурмфюрер СС, начальник политического отдела концлагеря Освенцим. В ноябре 1943 года отстранен от должности и арестован по обвинению в крупных хищениях и в казни 2000 заключенных без приказа от РСХА.