Доктор умолк, обходя широкую лужу посреди дороги. Я прошел прямо, даже не глядя себе под ноги. Я не мог понять, пошутил ли Габриэль под конец или был серьезен. Навстречу нам ехал блокфюрер на велосипеде. Остановившись, он торопливо отсалютовал мне, но я не обратил на него внимания. Мы пошли дальше. Доктор продолжил с еще большим воодушевлением:
– В конце концов, вы не замечаете во всем этом сильнейшую иронию? Мы играем с понятием «расовое превосходство», а оно синонимично богоизбранности – любимому понятию, которым оперирует иудаизм. Суть в том, что фюрер украл чужую идею и довел ее до абсолюта посредством тех, кого и обокрал на эту самую идею. – В голосе его сквозила та же сильнейшая ирония, которую он видел во всем происходящем. – Признайтесь, нужно отдать должное литературным творениям Гейне, Кафки, Фейхтвангера, Цвейга, чертовки красавицы Есфирь, как и музыкальным шедеврам Малера, Мендельсона, Мейербера, Кальмана, Галеви. Но вот незадача – все они евреи. Как это увязать с брошюрой «Недочеловеки»? Только умолчать. Как придется умолчать и о том, что ярчайший представитель высшей расы Фридрих Барбаросса сыграл немалую роль в возникновении позорной инквизиции. Видите ли, когда надо оправдать, то вспоминают хороших и хорошее, которое, безусловно, есть и там и там, будем справедливы. Когда надо заклеймить, то вспомнят плохих и плохое, которого также в избытке. Это, впрочем, касается не только немцев и евреев, но в равной степени применимо к любому государству и к любой нации, вопрос будет лишь в том, кого и что выгодно предъявить здесь и сейчас. Но в сухом остатке: мы все одинаковы, мы все – тот вид, который выделился на этой планете как раз благодаря тому, что способен думать, рассуждать, анализировать, создавать, изобретать, созидать, коммуницировать… но самое главное – проявлять свою волю. Все эти способности присущи как нам, так и им, – Габриэль кивнул в сторону бараков, – и все мы способны творить как прекрасное, так и ужасное. Что вы выберете сделать сегодня, гауптштурмфюрер?
Я ожидал, что и сейчас он улыбнется, но теперь его лицо оставалось серьезным.
– В таком случае вас должно коробить все происходящее в этом месте, не так ли? – спросил я.
– Отнюдь.
Габриэль покачал головой и даже пожал плечами, будто удивился моему выводу. Но удивлен был я его ответу.
– Я ученый и уже давно абстрагировался от всего. Сегодня меня интересуют только исследовательские возможности. И если Национал-социалистическая немецкая рабочая партия дает их мне, то пусть будет она. Видите ли, если мы говорим о полном одичании, то это состояние, когда нет деления по вероисповеданию, социальному благосостоянию, уровню образования и прочему, что определяет человека современного. Все это блажь, которую может позволить себе человек, преодолевший первобытные проблемы. Но в диких условиях лагеря борьба за выживание приобретает давно забытые формы, те формы, которые мы, казалось, перешагнули за тысячелетнее развитие. Здесь каждый сам за себя, как в диком мире, причем в самом прямом смысле: у молодого нет родителей, которым можно пожаловаться, у старика нет детей, у которых можно попросить помощи, у жены нет мужа, за которого можно спрятаться, а у мужа нет жены, у которой можно найти утешение. Изворотливые, хитроумные, сильные, устроившиеся на должности, умеющие каждодневно что-то «организовать», как они выражаются, – выживают. Доходяги – умирают. Две прослойки – сильные и слабые, не замутненные ничем, что отвлекает нас в обычной жизни. Вы понимаете, что это значит, гауптштурмфюрер? Здесь я могу наблюдать, что есть естественный отбор в чистом виде. С точки зрения человека науки, я имею уникальный опыт.
Я был действительно удивлен откровенностью доктора Линдта.
– Ума не приложу, чем вызвано столь поразительное доверие, – негромко проговорил я, – ведь вы меня не знаете. Вы высказываетесь весьма… весьма смело, – я с трудом подобрал слово.
– Скорее, глупо и опасно, – и он обезоруживающе улыбнулся, использовав те слова, которые на самом деле были у меня на уме. – В конце концов, мы все тут на одном корабле и топить его нет смысла. Да и зачем это делать, когда мне достались места не на галерах, а в комфортной каюте наверху? А те, внизу, что ж… раз уж они позволили этому плаванию начаться, то пусть теперь гребут до конца, – спокойно рассудил он и неожиданно предложил: – Не желаете позавтракать в офицерском казино? Говорят, сегодня там замечательная печенка под грибным соусом и отменный ягодный пирог.
Я кивнул.
Несмотря на то, что я пил только минеральную воду, выдаваемую в столовой, на следующий день меня чертовски скрутило. С утра начался понос, к обеду еще и стошнило. К счастью, первый, кого я встретил вечером в столовой, куда пришел за водой, был доктор Линдт. Ему хватило одного взгляда, чтобы определить мое состояние.
– А, вижу, организм постепенно привыкает к нашим условиям, – усмехнулся он и уже тише добавил: – Зайдите ко мне позже, я дам вам абсорбирующий уголь, танальбин и специальный отвар, а по утрам пока пейте чай с мятой. Через пару дней будете как огурчик. И не вздумайте принимать новомодную фарбеновскую дрянь, которой полны все аптеки в городе.
Я кивнул и попросил подать крепкий чай без сахара.
– И мяты добавьте, – попросил доктор Линдт официанта.
Тот кивнул и исчез.
– Чем вам не угодил «Фарбен»? – Я присел за стол к доктору.
– Увольте. Летом меня попросили отобрать подходящих женщин для одного из их филиалов: «Байер», кажется. Им нужно было сто пятьдесят здоровых единиц для тестирования нового обезболивающего. Я отобрал лучших, поверьте. И что бы вы думали? Через месяц запросили новых, потому что те благополучно скончались. Что, черт подери, они там тестировали, если ни одна не выжила?! И потом они продают это дерьмо массам. Хотя лучше уж так, пусть у себя тестируют, – пожал плечами Габриэль, – они иногда и нам присылают свою продукцию на тесты, – тут же пояснил он. – Кстати, вам уже сделали первый укол от тифа?
– Да, еще в день приезда. Но я все равно озабочен по этому поводу. Мой номер кишит вшами.
– Прикажите, чтобы его протравили «Циклоном», – предложил Габриэль.
Я уставился на него. Он усмехнулся:
– Все уже позабыли, для чего изначально предназначался этот пестицид.
С Габриэлем Линдтом мы быстро сблизились. Я ощущал, что всякое его действие диктовалось скорее интуицией, нежели разумом, что должно было рано или поздно привести его к краху или же… к триумфу. Тут сложно было дать однозначный ответ, глядя, как легко и споро он находил общий язык со всяким собеседником, независимо от его чина и настроения. Этот гарнизонный врач часто позволял себе весьма дурные высказывания, но, несмотря на это, он мне нравился: за его интуитивными поступками чувствовались ясный ум и острое чутье. Он обладал насмешливой, словно немного подразнивающей манерой общения. В поведении его я не замечал ни тени надменности, но она, безусловно, сквозила в его мыслях. Впрочем, он и не пытался этого скрывать. Этим он напоминал мне Франца. Как бы то ни было, именно доктора Линдта я предпочел в качестве лагерного экскурсовода, который должен был ознакомить меня со всеми деталями уже неофициально.
Габриэль делал это в своей манере.
– Хёсса здесь никто терпеть не может. Высокомерный и непробиваемый. А впрочем, тут все друг друга терпеть не могут. Штаб коменданта воюет с охранными подразделениями, офицеры – с младшими офицерами, рядовые – со снабженцами и так далее. Все мы, устроившиеся на более-менее сытые места, погрязли в доходной жизни и делаем все, чтобы сохранить ее, а это возможно лишь путем бесконечных мелких склок и разборок. Но такова реальность на всех уровнях, я думаю. Все ненавидят друг друга. Геринг не выносит Шпеера, Риббентропа, Бормана и Геббельса, Геббельс почти не общается с Риббентропом, Борманом и Гиммлером, Риббентроп ненавидит их всех, а Гиммлер – всех и здравый смысл заодно. Все это почетное ничтожество вызывает лишь недоумение. Непонятно, в какой войне они хотят победить более и на какой фронт бросают больше сил.
И доктор сделал глоток кофе.
– Мне нравится ваш рассказ о лагере, Габриэль, – я рассмеялся.
Мы сидели в кафе в городе. Сегодня я добрался туда из лагеря почти мгновенно. После нескольких дней сильнейшего поноса меня наконец-то отпустило и даже появился аппетит. Я чувствовал себя почти здоровым, и настроение было соответствующим.
Габриэль чуть поклонился, приложив руку к груди, и подмигнул:
– Обращайтесь.