– Так почему Хёсса не любят его подчиненные? – я тоже отпил кофе.
Стоило признать, напиток был не так прекрасен, как тот, который я пил в доме коменданта, но вполне сносен, во всяком случае, лучше того, что подавали по утрам в офицерском казино.
– Он жалуется на всех и вся: на подчиненных, заключенных, начальство, на условия, снабжение, погоду, на настроение жены, слабое пищеварение у детей, на плохой урожай у себя в саду. Он всячески пытается подчеркнуть свое безрадостное и тягостное существование в этом лагере, в то время как каждый знает: у него прекрасная жизнь, которую может себе позволить далеко не всякий высокий чин в Берлине.
Я и без того подозревал, что дом коменданта обслуживали лучшие заключенные «с профессиями»: столяры, обойщики, кузнецы, плотники, сапожники, портные. Габриэль подтвердил мою догадку:
– Хёссу и его дражайшей стоит только распорядиться – и десятки рук уже мастерят всё, что их душе угодно. Вы ведь были у него дома? Видели все эти изысканные кожаные кресла с невероятными подголовьями, элегантные резные стулья, светильники, столики, люстры из уникальных материалов…
– Всё делается арестантами?
Габриэль кивнул.
– Когда найденное в прибывающих транспортах не удовлетворяет пожеланиям коменданта и его супруги, то да. А они, замечу, обращают внимание только на транспорты из приличных европейских стран. Обычно из вещей евреев жена Хёсса выбирает детскую одежду и игрушки для своих отпрысков, а для себя – меха, украшения и белье. Их кухарка и садовник в любое время могут приходить на продовольственный склад, где хранятся продукты из еврейских транспортов. Когда Хёссы будут устраивать очередной прием, советую вам там быть. Вы просто изумитесь богатству стола: мясо, колбасы, паштеты, шоколад, невероятные десерты, овощи, фрукты, прекрасный алкоголь. Боюсь, даже в Берлине вы не встретите такого изобилия: там сейчас на продовольственные карточки не особо разойдешься, говорят, черный хлеб да обезжиренное масло. Радуйтесь, гауптштурмфюрер фон Тилл, вы сейчас в центре сытости и благополучия.
Он приподнял кофейную чашку, будто произнес тост, я с усмешкой сделал то же самое.
– В целом, – продолжил Габриэль, – жизнь здесь недурна, развлечений хватает. Можно сходить в кино, по выходным катаемся на велосипедах, зимой бегаем на лыжах. Я иногда захаживаю в клуб ваффен-СС[40], может, уже бывали там? Он возле железнодорожной станции, по вечерам у них отличная музыка. Там неплохой ресторан по местным меркам, есть номера для желающих, если вы понимаете, о чем я. Да и в нашем офицерском казино после ужина можно разложить пару партий.
– Что ж, значит, в ближайшую неделю, которую мне еще предстоит пробыть здесь, скучно не будет.
– Неделя? Будет время, заходите в мой кабинет.
– Кстати, – вспомнил я, – слышал, у вас тут проводятся перспективные исследования. Все с восторгом отзываются о работах вашего коллеги – доктора Менгеле…
– Менгеле – больной ублюдок, – не моргнув и глазом, совершенно спокойно произнес Габриэль. – Я считаю, что его исследования в области расовой генетики яйца выеденного не стоят. Думаю, вы уже слышали о его нездоровой страсти к близнецам? Он днем и ночью рыщет по баракам и транспортам в их поисках. Крышей поехал на них. Но эти мальчики и девочки оказываются порой умнее его, выдавая себя за близнецов. А он этого даже не понимает – хорош доктор, – переводит их в теплое помещение и начинает вдоволь кормить.
Я растерялся, а между тем Габриэль продолжил:
– Впрочем, эта еда быстро у них поперек горла становится. Даже в самых страшных кошмарах они не могут представить себе, что он с ними сделает, когда они наберутся сил.
– А что он с ними делает? – Я нахмурился.
– Не то, что вы подумали, – тут же отмахнулся доктор, – но по степени своей мерзости не меньше. Он капает этим детям в глаза дрянь, которая вызывает отеки, ожоги, опухоли и слепоту. Все ради того, чтобы изменить им цвет глаз на голубой. Думаете, праздное любопытство? – Я еще никак не успел подумать. – А вот и нет, цель у Менгеле благороднее, с точки зрения апологетов нашей идеологии, безусловно. Видите ли, расовая теория начала прихрамывать: среди наших оказалось не так уж и много голубоглазых блондинов, не замечали? – усмехнулся Габриэль.
Признаться, и на это я редко обращал внимание.
– Вот он и пытается изменить это несоответствие природы нашим тезисам. У других он берет столько проб крови, что они попросту умирают от анемии. Он режет их без анестезии, чтобы сравнить чувствительность к боли. Орут все, скажу я вам. Как сравнивает, непонятно. А однажды он сшил трехлетних цыганских братьев как сиамских близнецов, специально ничем не обработав швы. Эти орали несколько суток, пока не скончались. Даже не спрашивайте, я не знаю, чего он хотел достичь тем экспериментом. И ко всему прочему он заставляет какого-то заключенного поляка все это фотографировать: голых женщин, перепуганных близнецов и тройняшек, операции на открытых органах, якобы для отчетов, но, думаю, он испытывает удовольствие другого плана, когда рассматривает эти фотокарточки. Вы знаете, какое прозвище ему дали заключенные? Ангел Смерти. Он в курсе, ему это нравится. Кстати, знаете, за что его особенно ненавидят номера?
Я хотел было сделать еще один глоток кофе, но отодвинул чашку и отрицательно покачал головой. Габриэль ответил:
– Я слышал, как кто-то из них сравнивал Менгеле с киноактером, и ведь он действительно недурен собой: с отличной выправкой, приятным лицом, ослепительной белозубой улыбкой, со славным военным прошлым. Такому малому хочется доверять и ставить его в пример. Вот за это его и ненавидят заключенные: его внешность никак не вяжется с сущностью дьявола, и в любой другой ситуации он мог бы стать объектом воздыхания для тех, за колючей проволокой. Впрочем, как и наоборот, – подумав, добавил Габриэль и посмотрел на меня.
Я вспомнил, что сталкивался с Менгеле пару раз в Биркенау. Он был достаточно молод для главного врача такого огромного лагеря, на вид ему было не больше тридцати пяти.
– У него блестящее прошлое, отличные характеристики, этого не отнять. Он воевал на передовой и получил Железный крест, говорят, даже лично вытащил двоих из горящего танка. Не знаю, насколько это правда, к нам его назначили весной, и разговора по душам у нас пока так и не сложилось. Думаю, и не предвидится.
– Весной? И меньше чем через год он встал во главе всего медицинского сектора? Однако! – многозначительно протянул я. – Габриэль, можно прямо спросить, вы завидуете его карьерному взлету?
Я с любопытством посмотрел на доктора, рассчитывая насладиться его смущением или возмущением, но ни того ни другого не отразилось на его лице. Вместо этого он задумчиво уставился на блюдце с кусочком сахара, поданным к кофе. Я понял, что он действительно раздумывал над вопросом, анализируя собственное отношение к Менгеле. Я не стал торопить Габриэля.
– Видите ли, – наконец произнес он, оторвавшись от созерцания сахара, – я не могу завидовать тому, чего не понимаю. Имея практически безграничные возможности, он занимается чертовщиной. И вот в этом я вижу преступление. В его исследованиях нет практической ценности, они не несут никакой пользы, они лишь дань его слепой вере в теорию превосходства расы, которой он бредит еще с университетской скамьи. Я знаю, что он изучал антропологию в лучших учебных заведениях Бонна, Вены и Мюнхена, и даже его диплом касался расовых различий. И здесь, в Аушвице, он получил то, о чем мечтает любой исследователь в мире, – абсолютный карт-бланш на все свои изыскания. И на что он тратит свою уникальную возможность? На доведение до слез несчастных близнецов, которых умерщвляет и препарирует!
Габриэль с искренним недоумением уставился на меня.
– И ведь он действует самостоятельно и с фантазией, он и вправду одержим своим делом. В подготовку и проведение каждого эксперимента он окунается с головой, требуя постоянных отчетов и докладов от своих ассистентов, чтобы подготовить свой собственный отчет уже для Берлина. Впрочем, считать идиотом одного только Менгеле глупо, – признал Габриэль. – Были тут еще два презабавных экземпляра, доктор Шуман и профессор Клауберг. Эти стремились найти эффективный способ для массовой стерилизации. Обоим Гиммлер дал зеленый свет для их исследований. Если отринуть весь сентиментальный флер, то сама по себе идея о том, что миллионы евреев и большевиков могут быть пригодны к работе, но при этом не смогут воспроизводить себя, безусловно, не лишена привлекательности в нынешних реалиях. Но способы, увольте…
Габриэль возмущенно выдохнул и поежился.
[40] Ваффен-СС (от нем. Waffen-SS) – военные формирования отрядов охраны (СС). В ходе войны эти части находились под личным командованием Гиммлера. Части войск СС принимали участие как в военных действиях, так и в карательных акциях айнзацгрупп. Дивизии войск СС внешне походили на дивизии вермахта, но имели некоторые организационные отличия, в том числе имели больше личного состава и вооружения.