– Ради этого приказа ты пожертвуешь жизнью? На самом деле? Судья Фрейслер явно не был готов погибать под бомбами ни за большевиков, ни за нацистов. В отличие от его обвиняемого, Йорка, который знал, на что шел. Вот эта готовность умереть и есть, наверное, лакмусовая бумажка всяких убеждений.
Преподаватель подошел к столу Агаты и вытащил еще одно печенье.
Буквально на следующий день я получил приказ задержаться в Аушвице до дальнейших распоряжений. Судя по всему, тут намечались серьезные изменения. Впрочем, о них уже давно говорили. К ноябрю количество заключенных в лагере перевалило за сто сорок тысяч, в то время как в остальных лагерях, вместе взятых, содержалось чуть более двухсот двадцати тысяч. Вести общую бухгалтерию и сопроводительную документацию, а главное, контролировать этот единый организм становилось все сложнее. В связи с этим Поль высказал предложение разделить Аушвиц на части. Одна за другой приехали несколько делегаций из Берлина, после чего решено было окончательно поделить лагерь на три независимых: Аушвиц I – бывший основной лагерь, Аушвиц II, он же Биркенау, и Аушвиц III – Моновиц со всеми внешними рабочими лагерями, которых было уже больше дюжины. Место Хёсса во главе материнского лагеря занял оберштурмбаннфюрер Артур Либехеншель, до этого времени – начальник первого управления в нашем отделе D. Хёсс же занял место Либехеншеля в инспекции. То есть их попросту поменяли местами.
Это было главной новостью для обсуждения в офицерском казино.
– Неравноценная рокировка.
Я с интересом слушал рассуждения какого-то подвыпившего оберштурмфюрера.
– При всем уважении, у Либехеншеля нет никакого практического лагерного опыта. Как мне говорили, талантливая кабинетная крыса, в хорошем смысле безусловно, – поспешил добавить он.
– Едва приехал, как приказал прекратить расстрелы в одиннадцатом блоке, – вмешался еще один.
Оберштурмфюрер покачал головой:
– Нет, это место не для него.
– А видели, с каким кислым лицом Хёсс покидал нас?
Раздался громкий смех.
– Пошел на повышение наш оберштурмбаннфюрер. Но, вообще, думаю, мы еще увидим нашего славного коменданта. Он настолько уверен в своем возвращении, что даже оставил здесь жену и детей!
И это была правда: все семейство Хёсса, за исключением его самого, по-прежнему обитало в роскошном комендантском доме в главном лагере.
– Как это ни печально, но здесь сейчас безопаснее, чем в Берлине. Говорят, они уже измотаны постоянными воздушными налетами.
Отобедав, мы с Габриэлем вышли на улицу и закурили. Сквозь сигаретный дым я смотрел на другой дым, беспрерывно валящий из труб крематория. Несмотря на грандиозные перестановки на бумаге, в действительности в лагере мало что поменялось как для заключенных, так и для младшего охранного персонала. Я с облегчением понимал, что мой отчет, который был уже фактически готов, кардинально менять не придется.
– Лагерь живет, и неважно, кто стоит во главе.
Судя по всему, Габриэля одолевали похожие мысли. Я скосил взгляд, он тоже смотрел в сторону труб Биркенау.
– В конце концов, Аушвиц – итог наших общих стараний, – продолжил размышлять он, – всего рейха. И даже тех, кто далеко за проволокой, кто сидит в своем теплом и уютном доме и понятия не имеет, как у нас здесь все устроено. А впрочем, после демарша рейхсфюрера в Познани[48] можно в открытую говорить об уничтожении евреев, не используя для этого эвфемизмы, ибо, откровенно говоря, моя фантазия в придумывании этому процессу благозвучных названий иссякла. Мы окончательно оголили свои лица перед остальным миром, так что ж теперь упражняться в иносказаниях?!
– Он объявил об этом исключительно перед немецкими слушателями, – напомнил я.
– Оставьте, – Габриэль поморщился. – И вы, и я прекрасно понимаем, что значит это публичное выступление на сотню ушей. Это значит, что уже вечером об этом знали двести пар, утром – тысяча, а к вечеру следующего дня – весь мир. Я лишь могу сказать, что это весьма дальновидный шаг.
– В каком смысле?
– Отныне ни у кого из верхушки не будет возможности сказать, что он не знал. Рейхсфюрер ненавязчиво дал всем оценить глубину ямы, в которую мы закопались, прикрыв это патриотическим флером. Теперь все осознали, что они погрязли в массовом уничтожении и выбора иного нет, кроме как до последнего вздоха поддерживать курс этого корабля – в надежде, что куда-нибудь да выгребем.
За нашими спинами раскрылась дверь, и мимо прошел тот самый подвыпивший оберштурмфюрер. Следом за ним вышли еще несколько человек, мы молча посторонились.
Я вспомнил свой последний разговор с отцом, сказавшим мне тогда: «Нас всех сделали соучастниками». Я хорошо помнил свою ярость в тот момент, когда старик произнес эти слова. Мне хотелось его убить. Сейчас это же утверждение не вызвало во мне ровным счетом никаких эмоций.
– Знаете, почему итальянцы легко пошли на мировую с американцами и англичанами? – спросил Габриэль, когда мы вновь остались одни. – Им бояться нечего, они могут рассчитывать на короткую щадящую оккупацию, пока вся эта чертовщина не закончится. Мы же от русских можем рассчитывать только на то, что они умоют нас собственной кровью, а весь остальной мир и пальцем не шевельнет в нашу защиту, когда узнает, что происходило в этих лагерях. В отличие от Апеннин, у нас нет иного выбора, кроме как продолжать борьбу. Вот что стояло за выступлением рейхсфюрера, – улыбнулся Габриэль.
Несмотря на улыбку на его лице, я чувствовал, что за ней скрываются другие эмоции.
– Вас это пугает? – спросил я, возможно, излишне торопливо, опасаясь, что он опередит меня и задаст аналогичный вопрос.
Габриэль снова задумчиво посмотрел на дымящиеся вдали трубы.
– Видите ли, с точки зрения закона все происходящее – процесс весьма спорный. Я пытался найти хоть в одном из законодательных сводов рейха хотя бы упоминание о том, чем мы тут занимаемся. Но не было даже того, не говоря уже о четкой регламентации.
[48] 4 октября 1943 г. Генрих Гиммлер выступил в познаньской ратуше перед партийным руководством и представителями командования СС в Польше. Основная часть трехчасовой речи касалась осложнившейся ситуации на Восточном фронте, неполноценности славянской расы, размышлений о том, как немцы будут управлять ею после окончательной победы. В частности, именно в этой речи было произнесено знаменитое: «Меня интересует, живут ли нации в процветании или умирают от голода, лишь постольку, поскольку они нам нужны как рабы для нашей культуры. В остальном это меня не интересует. Если десять тысяч русских женщин упадут от изнеможения во время рытья противотанковых рвов, то это будет интересовать меня лишь в той мере, в какой будет готов этот противотанковый ров для Германии». Всего около двух минут из речи касались непосредственно уничтожения евреев, но именно эти две минуты стали впоследствии одной из самых важных частей выступления, поскольку впервые рейхсфюрер в открытую заявил о массовом уничтожении, не используя каких-либо иносказаний. Массовые расстрелы, гетто и лагеря смерти были представлены исторической обязанностью арийской расы по отношению к будущим потомкам: «Между собой мы будем говорить совершенно откровенно, но публично никогда не будем упоминать об этом… Я сейчас имею в виду эвакуацию евреев, истребление еврейского народа. О таких вещах легко говорится. „Еврейский народ будет искоренен“, – говорит каждый член нашей партии. И это вполне понятно, ибо записано в нашей программе. Искоренение евреев, истребление их – мы делаем это. ‹…› Большинство из вас знает, что такое 100 трупов, лежащих рядом, или 500, или 1000. Выдержать такое до конца и остаться при этом порядочными людьми, за исключением отдельных случаев проявления человеческой слабости, – вот что закаляло нас. Это славная страница нашей истории, которая не написана и никогда не будет написана. Ведь мы знаем, какое зло причинили бы себе, если бы у нас и сегодня в каждом городе – при налетах, при тяготах и лишениях военного времени – оставались евреи в качестве тайных диверсантов, агитаторов и подстрекателей. Вероятно, мы вернулись бы теперь к стадии 1916–1917 гг., когда евреи еще сидели в теле германского народа. У нас было моральное право, у нас был долг перед своим народом уничтожить этот народ, который хотел уничтожить нас. ‹…› В целом же мы можем сказать, что выполнили такую тяжелейшую задачу из любви к своему народу. И это не причинило никакого вреда нашей внутренней сущности, нашей душе, нашему характеру».