– Присяга. Это армия! Нравится не нравится, выполняй!
– Ответственность должна лежать на тех, кто отдал ему этот приказ, но, как всегда, в расход пошли мелкие сошки!
Преподаватель внимательно слушал студентов.
– Все так, – согласно кивнул он, – но почему тогда сам Келли, извиняясь спустя десятилетия, сказал, что следовать подобным приказам было глупо? Что он понял за эти сорок лет?
Преподаватель задумчиво посмотрел на Марию, которая желала докопаться до истины, но сейчас молчала. Он знал, что отвечать на свой вопрос придется ему же. Сузив глаза, он выстраивал в голове цепочку, которая должна была привести его к нужному умозаключению, но на сей раз она была действительно сложной. Мнение на этот чертовски неудобный вопрос у него сложилось давно и бесповоротно, но еще никто его не спрашивал об этом вот так, в лоб. В этом году ему повезло с группой.
– Хорошо, перенесемся еще раньше во времени – на допрос печально известного Йозефа Крамера[36], – наконец проговорил он, – последнего коменданта нацистского концентрационного лагеря Берген-Бельзен. За свою жестокость он получил у узников прозвище Бельзенский Зверь и был приговорен английским судом в Люнебурге к смертной казни. На допросе Крамеру задали вопрос: что он чувствовал, когда лично уничтожил восемьдесят узников, предназначенных для университетской анатомической коллекции? Крамер ответил: «У меня не было никаких чувств при выполнении этих акций, так как я получил приказ… Именно так, между прочим, я был обучен действовать». Вы даже представить себе не можете, сколь уникальный этот ответ. И его уникальность кроется в его универсальности!
Впервые голос преподавателя повысился, но он быстро унял собственное возбуждение:
– Вы можете задать этот вопрос военному, полицейскому или члену любого карательного отряда в совершенно любой исторический период, да хоть тем же полицейским, которые разгоняли протесты хиппи в конце шестидесятых. Хиппи выходили за права человека, против расизма, против участия США во вьетнамской войне и имели еще кучу «против». Так что он чувствует, когда, например, бьет дубинкой людей во время каких-нибудь протестных демонстраций? «У меня не было никаких чувств при выполнении этих акций, так как я получил приказ… Именно так, между прочим, я был обучен действовать». Подходит, не правда ли? Но делает ли это их нацистами? Нет. Нацисты тоже не были какой-то особо выведенной породой. И те и другие – люди, поддавшиеся искушению переложить личную ответственность на приказ. Но спустя сорок лет после той вьетнамской резни помогло ли это Уильяму Келли примириться с самим собой и каждый вечер умиротворенно отходить ко сну? Или ощущение правды все же начинало пробиваться, отравляя последние годы его существования и перечеркивая смысл всех предыдущих лет его жизни?
Мария не отвечала, но продолжала так же прямо смотреть на преподавателя. Впрочем, он и не ждал ответа, как это бывало часто. Своими же вопросами он будто уже подводил черту под рассуждениями. Словно делал ими вывод.
– Видите ли, во всех этих ситуациях нет хороших. Точнее, там чертовски сложно оставаться хорошим, – продолжал он, – как бы мы ни хотели верить в обратное. Вне зависимости от времени, места действия и степени цивилизованности человека, которого отправили с оружием в руках против других, морок ненависти делает из него обезьяну – короля вседозволенности: кто-то будет грабить, кто-то мародерствовать, кто-то насиловать, а кто-то – молча наблюдать и ничего не делать. Вторжение Ирака в Кувейт было представлено пропагандой Ирака как оказание помощи народу соседского эмирата в борьбе с жестоким режимом. В ходе этого вторжения иракские солдаты, совершенно не стесняясь иностранной прессы, обчищали кувейтские магазины и лавки, забивая до отказа баулы, которые утаскивали с автоматом наперевес. Во время вторжения США в Панаму сами Соединенные Штаты вынуждены были возбудить больше двадцати уголовных дел над своими военнослужащими, которые убивали безоружных и расстреливали военнопленных, грабили задержанных и крали ювелирные изделия в местных магазинах. Это было начало девяностых, излет нашего высокоинтеллектуального и цивилизованного века. Военные преступления происходят всегда. Даже когда вы уверены в обратном. И всегда их пытаются скрыть. Всегда. Порой сил и ресурсов на это сокрытие тратится больше, нежели на само преступление.
И преподаватель вновь посмотрел на Марию.
Окончательно рассвело, и прожекторы наконец-то выключили. Несколько команд работали в поле неподалеку от главных ворот, остальных капо продолжали гнать по дороге. Глядя на них, Габриэль снова заговорил:
– Изначально я думал, что привыкание ко всему происходящему происходит исключительно с нами, но со временем понял, что ошибался. Удивительная адаптация происходит со всеми. Каждый день я вижу крестьянина на поле, которое граничит с территорией лагеря. Он опускает голову и усердно работает на своей земле. Но я знаю, что он все видит и слышит. Поначалу он был скован и напуган, это было заметно по его движениям, но потом он привык, и все, что его волнует сегодня, – это действительно земля и урожай, который он получит с нее. Привык. Как и мы все. Как и они, в общем-то.
– И они? – рассеянно проговорил я, будучи полностью погружен в собственные мысли, роившиеся в голове после недавних рассуждений доктора о категориях добра и зла.
– Номера, – Габриэль кивнул на колонны заключенных.
Мы остановились и стали рассматривать страшно исхудавших, грязных, безволосых существ, работавших неподалеку от ворот. Путаясь в своих серых обвисших халатах, подвязанных у кого на веревку, у кого на проволоку, они торопливо и покорно реагировали на всякий окрик своих капо.
– Лагерь – это уникальное устройство для перемещения во времени, – задумчиво проговорил доктор. – Мы имеем редкую возможность наблюдать, как выглядели наши предки во времена, пожалуй что, даже первобытные, проследить за обратным процессом эволюции, попросту говоря, дичанием. Мы можем наблюдать его в рамках одного стада – барака, а можем следить за всей популяцией – лагерем.
– Так уж и первобытные? – с сомнением проговорил я. – Обычные опустившиеся маргиналы.
Но Габриэль несогласно покачал головой.
– Чистейшие повадки мира животного. Закройте массу в бараке, лишите самых элементарных благ, возможности удовлетворить самые простые человеческие нужды, но самое главное, лишите этих людей хоть какого-либо намека на закон государственный и всякой возможности жить по законам внутренним – этики и морали, – и не пройдет и месяца, да что там месяца – недели, и стадо начнет жить, ведомое исключительно примитивными инстинктами и двигаясь на запах еды. Самосохранение и пропитание станут их единственными ориентирами.
– Вы говорите, наши предки, – нахмурился я от внезапно настигшей меня мысли. – По вашему мнению, это утверждение применимо к человеку любой расы? Вы хотите сказать, что если снять с нас форму и поместить в бараки, то мы одичаем так же, как эти евреи, цыгане, поляки, русские и прочая восточная накипь?
Габриэль не изменился в лице, возможно, легкая полуулыбка, игравшая на его гладковыбритом лице, стала чуть шире. Он продолжал смотреть на работавших заключенных:
– Как преданный гражданин рейха, я бы даже не осмелился произнести подобное вслух, но как врач, человек науки истинной, я позволю себе определенные мысли на сей счет. Безусловно, если позволите и вы?
И он пристально посмотрел на меня. Я вынужден был признать, что умозаключения этого доктора были мне интересны, а потому кивнул.
– Недавно из ведомства рейхсфюрера нам прислали брошюры для охранного состава. Возможно, вы натыкались на них в штабе – забавное творение специалистов Бергера[37]. Называется «Недочеловеки». Она доходчиво разъясняет нашим охранникам, почему им нужно быть настороже с евреями и русскими и почему их нельзя считать за людей. И уверяет, что тому даже есть физиологическое обоснование, которому, правда, не уделили ни одного предложения. Итак, «недочеловек» выглядит как мы с вами, гауптштурмфюрер: у него есть руки, ноги, глаза, нос, рот, уши, нечто вроде мозга – и в этом его опасность. Якобы внешне совершенно не отличимый от человека, внутри он качественно, умственно и морально не дотягивает даже до самого дикого животного. Все, что есть внутри у этих вырожденцев, – стремление разрушать, уничтожать, удовлетворять свою похоть и питать свою ярость, у них нет никаких задатков к образованию, культуре, искусству. Написано складно и просто. Равно как и необходимо. Если вы хотите поскорее привыкнуть к этому месту и перестать испытывать дискомфорт от происходящего здесь, гауптштурмфюрер, то рекомендую прочитать эту книженцию несколько раз и свято уверовать в каждое слово, отпечатанное на ее дешевой бумаге, потому как уничтожать то, что лишено всяких человеческих качеств, безусловно, легче, чем человека. Начните… – Габриэль еще раз скользнул взглядом по рабочей команде, – да хоть с одежды! Да, пожалуй, главный внешний атрибут нашего общества, – кивнул он сам своему размышлению, – отберите ее – и вот они уже чувствуют себя уязвимыми, потерянными и, главное, дичающими. Они сбиваются в стадо, словно отара овец перед единственным волком. Они делают это, чтобы прикрыть наготу друг другом, но животная паника и расчеловечивание наступают еще быстрее. В этот момент рушится последняя преграда, препятствующая такому обращению с себе подобными, ибо они уже не подобны нам. Они голы, как зверье, они ведут себя, как зверье. И тогда мы называем их грязным видом, отличным от Homo sapiens. Всё, мы сделали первый шаг к тому, чтобы процессы гуманизации не тормозили основное действо. Пресловутое «поступай с другим так, как хочешь»…
Габриэль сделал паузу, и я закончил за него:
– …чтобы поступали с тобой.
– Нет. Как хочешь. Точка. Мы создали новый божественный постулат для нашей расы. Он очень перекликается с преступлением черты, о котором мы с вами говорили. Следовать этому постулату в новой реальности легко. Все полетит к черту, едва тот, кто должен спустить курок, увидит человека в том, кто стоит у стенки. Вновь. И с этой точки зрения наша пропаганда, подкидывающая творения типа «Недочеловеков», максимально упростила нашим людям работу. Но, – Габриэль повернулся ко мне и поднял указательный палец, – то, что идеально годится для пропаганды, никак не годится для научных институтов, иначе это путь к полной дискредитации ученого сообщества. Неужели вы думаете, я буду поддерживать ту ерунду касательно нашего качественного видового отличия от евреев, поляков или тех же русских? Черт подери, именно среди русских находятся самые толковые врачи, инженеры и мастера. На моей памяти был случай, когда русская медсестра взялась лечить в ревире[38] одну из участниц медицинского эксперимента, руку которой, по прогнозам всех моих немецких коллег, было уже не спасти, только ампутация. Через месяц этот «кролик»[39] уже толкал впереди себя полную тележку щебня. Если они творят такое в грязных вонючих бараках, кишащих паразитами, то я боюсь представить, на что они способны, если предоставить в их распоряжение современную лабораторию и медикаменты! Увы, наша теория интерпретации человеческих поступков и навыков согласно расовым признакам, мягко говоря, не выдерживает критики.
Я молча смотрел на Габриэля, не зная, что ответить. Его же, судя по всему, забавляло мое молчание. Он еще раз улыбнулся, кинул последний взгляд на команду в поле, и мы двинулись дальше.
– Взять, к примеру, рейхсфюрера, – продолжил доктор, – он не скрывает, что для него темные волосы и темно-карие глаза являются признаками неполноценности. Другое дело голубые глаза и светлые волосы. За один и тот же проступок рейхсфюрер наказывает по-разному: жестоко – темноволосых, и по-отечески, скорее журит, – блондинов. Насколько я знаю, светлокудрые проходимцы в его штабе активно пользуются этим. Иногда доходит до абсурда. Мне рассказывали историю, как на одном из официальных приемов Гиммлер заприметил высокого статного блондина, который был среди обслуживающего персонала. Он тут же завел с ним разговор и предложил явиться на следующий день для немедленного зачисления в СС. Парень, конечно же, явился. А через несколько дней разразился скандал – он оказался сутенером. Признаться, я хохотал, услышав эту историю. Но суть в том, что, когда гражданским случайно доводится собственными глазами увидеть узников, грязных, голодных, опустившихся, без проблеска разумной мысли в глазах, они начинают с легкостью верить в то, что наше Министерство пропаганды говорит о так называемых недолюдях и низших расах. Но ведь мы же и породили этого человека опустившегося. Создали, чтобы проиллюстрировать определенные утверждения, так сказать. Я видел столько идиотов среди гордо носящих форму СС, что мне стало довольно сложно убеждать себя в превосходстве арийской расы. Согласитесь, сложно считать того же Молля венцом творения, – усмехнулся Габриэль. – Поэтому вот вам мой ответ: да, закрой в этих бараках любую расу, названную нами высшей ли, низшей, отбери у них все необходимое, заставь голодать, истязай, унижай, держи в постоянном страхе – итог один: проявятся признаки не расы, но обстоятельств. Мы одинаковы, увы, как бы нам ни хотелось верить в обратное. Человека определяет исключительно среда, в которую он помещен, и ничего более. Но если меня попросят повторить это в другом обществе, я этого не сделаю. Более того, буду отрицать, что когда-либо говорил вам подобное.
[36] Йозеф Крамер (1906–1945) – с мая 1944 г. комендант Биркенау. Сменил на этом посту Фридриха Хартьенштайна, который, в свою очередь, был переведен в лагерь Нацвейлер-Штрутгоф на место Крамера. Во время отправки венгерских евреев в Аушвиц Крамер руководил работой крематориев. В декабре 1944 г. переведен на должность коменданта лагеря Берген-Бельзен.
[37] Готтлоб Бергер (1896–1975) – руководитель Главного управления СС. По своим полномочиям и обязанностям фактически являлся одним из заместителей рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера.
[38] Здесь: Ревир (от нем. Revier – участок, санчасть) – лазарет, лагерная больница.
[39] «Кролики» – особая категория узниц, которых использовали в медицинских экспериментах. В ходе этих экспериментов совершенно здоровых женщин намеренно калечили якобы для изучения свойств организма в интересах военной медицины. Иногда, чтобы травмы, которые наносили «кроликам», были похожи на боевые, врачи специально инфицировали их раны, заставляя тех страдать еще больше. Многие погибли в ходе экспериментов, те, кто выжил, остались инвалидами на всю жизнь. Из показаний на Нюрнбергском процессе над врачами: «На икре женщины делали надрез, в рану вводили бактерии и зашивали. По мере продолжения экспериментов выбирались все более серьезные бактерии: стрептококк, газовая гангрена, столбняк. В рану добавляли мелкие щепки, опилки или стеклянную крошку и останавливали приток крови, перевязывая сосуды по обе стороны раны…»