– Я не предлагаю вам стать клиентом этого лагерного вертепа, боже упаси! – И он рассмеялся. – Следуйте за мной. Сейчас как раз время.
Я с сомнением посмотрел на окна на втором этаже, неожиданно в одном из них отодвинулась занавеска и я увидел мелькнувшее женское лицо. Женщина бросила на меня испуганный взгляд и тут же снова скрылась за плотной яркой тканью. Я двинулся за Габриэлем внутрь. Там горел яркий свет, вдоль стены выстроились ожидающие номера. Мне сразу же бросилось в глаза, что все они были достаточно чисто и опрятно одеты по сравнению с общей массой заключенных. Переминаясь с ноги на ногу, они поглядывали на Габриэля со смесью испуга, надежды и нетерпения. Габриэль кивнул, и они тут же кинулись… оголяться.
– Что, прям здесь? – не удержался я.
– Здесь всего лишь осмотр, – веселым тоном пояснил Габриэль.
Его позабавила моя реакция.
– Я или кто-то из моих лагерных коллег обязаны осмотреть каждого претендента на несколько минут удовольствий. Как вы понимаете, в девяноста девяти процентах случаев это делают врачи из заключенных.
Каждый по очереди подходил к Габриэлю, демонстрируя свои гениталии. Он кидал беглый взгляд, кивал и ставил на руку заключенного печать, которую достал из кармана плаща. Узник тут же подхватывал свою одежду и исчезал в другой комнате. Когда скрылся последний, Габриэль обернулся:
– Сейчас они получат талоны, которые определят очередность и то, кто в какую комнату попадет.
– Эти женщины принимают нескольких за раз? – спросил я.
– Да, на каждого отводится строго пятнадцать минут – кто замешкается, больше билет не получит. Впрочем, многие даже из лагерной аристократии попросту уже ни на что не способны. Больше половины используют эту возможность просто чтобы пообщаться с живой, ухоженной, конечно по лагерным меркам, женщиной. Насколько я знаю, в других лагерях в подобных заведениях действует строжайший запрет на разговоры с женщиной, чтобы предотвратить сближение, но у нас на это смотрят сквозь пальцы. Некоторые даже и на это уже не способны, просто держат женщину за руку, потому что окончательно разучились общаться с противоположным полом. Один раз я наблюдал, как клиент просто пролежал в обнимку с женщиной все пятнадцать минут, даже не пытаясь привести в действие свой вялый прибор. Ему было достаточно.
– Наблюдали? – вымолвил я.
Доктор кивнул. Мы поднялись на второй этаж и прошли вглубь коридора к одной из дверей. На ней висело объявление, в котором было перечислено, какие манипуляции можно было производить с женщиной, а также действия, которые строго воспрещались. Внизу большим шрифтом было отпечатано, что за нарушение правил неминуемо последует карцер. Но Габриэль указал на глазок в самом центре:
– Это для порядка. Охранник ходит по коридору и наблюдает за всем происходящим внутри. Кто знает, что у арестанта в голове: вдруг он вздумает побить девушку, расстроенный собственным бессилием, или попытается взять ее каким-нибудь неподобающим образом. Извращенцев достаточно, поверьте мне. И главные извращенцы… мы.
Мне показалось, я ослышался. Габриэль снова расхохотался.
– Неужели вы думаете, что хоть одного из эсэсовцев в самом деле волнует безопасность этих жриц любви? Всем плевать, сегодня задушат, завтра приведут другую на замену. Это обычный вуайеризм. Слышали про такое явление? Может, и не слышали, но, уверен, сталкивались. Всем нам нравится наблюдать за чужим сношением: это возбуждает и быстро приводит в действие ваш собственный прибор, это я вам как доктор говорю. По сути, за этими дверьми – оживающие перед вашими глазами порнографические картинки и скабрезные сюжетики. Порнография хорошо помогает разрядиться, а в таком месте, как Аушвиц, это действительно важно. Порой охранники насилуют заключенных, а в рассаднике заразы это чревато медицинскими последствиями. Здесь же – никакой опасности для здоровья.
Я смотрел на дверь, не решаясь приблизиться к глазку. Что я рассчитывал там увидеть? Но любопытство пересилило. Оглянувшись и убедившись, что, кроме меня и Габриэля, в коридоре никого нет, я осторожно прильнул к глазку. Комната была простая, но довольно чистая. Из мебели – узкая кровать, небольшая тумбочка и несколько полок для вещей. Кровать была застелена светлым постельным бельем. На ней лежала голая женщина, по странному стечению обстоятельств именно та, которую я видел в окне. На ней пытался совершать какие-то нелепые резкие движения высокий крепкий мужчина. Мне показалось, что он даже рычал от усилий. Женщина, напротив, не производила совершенно никаких звуков, впрочем, как и движений. Словно что-то почувствовав, она выглянула из-за его плеча и уставилась на дверь. Я тут же отстранился.
– Откуда эти женщины? – Я повернулся к Габриэлю. – Из Равенсбрюка?
– Зачем же оттуда тащить, когда у нас своих в Биркенау достаточно.
– Их насильно заставляют?
– Поначалу говорили, что их освободят после полугода работы здесь. Теперь и этого не требуется. С ними неплохо обращаются, они сыты, получают витамины и лекарства для профилактики венерических болезней, им позволяют гулять на определенной территории. За это им всего лишь нужно провести время с пятью-шестью мужчинами в сутки, по пятнадцать минут на каждого. Возможно, иногда доходит до восьми-девяти, но это редко случается. С учетом того что больше половины их клиентов ни на что и не способны, то это отличный вариант для этих женщин. В любом случае это мало чем отличается от того, как продают себя в соседнем бараке за кубик маргарина. Здесь их продажа лишь получила легальный статус и проходит на чистых простынях. Из минусов – бывшие товарки по бараку знают, чем они занимаются. Этих девушек специально выводят на прогулку, когда остальные возвращаются с работ. Да, все знают. Знают… и завидуют, – медленно протянул доктор. – Многие бы хотели оказаться на их месте, но либо не хватило смелости, либо миловидности, и остается лишь лицемерно шипеть о нравственности и чести и подыхать от непосильного труда. Бывают, конечно, такие, которые вдруг срываются и начинают бросаться на клиентов, но таких быстро выбраковываем. По моим наблюдениям, в среднем каждая способна выдержать до двух тысяч половых сношений, прежде чем окончательно теряет, так скажем, товарный вид.
Габриэль умолк и сам глянул в глазок, будто желал убедиться, что работавшая за этими дверями все еще сохраняла свой «товарный вид», как он выразился. Потом отстранился и вновь глянул на меня с любопытством.
– Кстати, вы знакомы с нормами, которые обязаны выполнять немки, работающие в полевых борделях, следующих за нашими частями? Для солдатских проституток норма – не менее шести сотен в месяц, – там у них одна на сотню солдат. Офицерская проститутка – одна на полсотни. Получается, солдатской проститутке нужно в среднем обслужить не менее двадцати наших солдат. Во флоте и авиации нормы легче. Фройляйн, которые обслуживают бравых соколов Геринга, принимают не больше шестидесяти человек в месяц, по два в день, – не такая уж и большая нагрузка, согласны? Но туда очень жесткий отбор. Под немецкого пилота имеет право лечь лишь истинная немка, рожденная и взращенная на территории старого рейха, светловолосая, безусловно голубоглазая, высокая, с пышными формами, здоровая, желательно с навыками музицирования и знанием хотя бы одного иностранного языка. В гестапо за этим строго следят. Под солдатню, конечно, могут ложиться и литовки, и латышки, и фольксдойче.
К моему стыду, тема была мне откровенно интересна, и слушал я с любопытством. И вместе с тем меня забавляло, сколь легко и непринужденно Габриэль мог рассуждать на подобные темы, в приличном обществе вызвавшие бы шквал порицания.
– Видите ли, – говорил он, – если не давать нашим солдатам выплескивать свои страсти официальным путем с проверенными женщинами, они в любом случае будут делать это с теми, кто подвернется под руку на оккупированных территориях. И кто знает, к чему приведут амурные связи со славянками? Глупо недооценивать воздействие женских чар на измученного мужчину.
– Выходит, относительно норм эти, – с легкой усмешкой я мотнул головой в сторону двери, – находятся между авиационными и пехотными проститутками?
Габриэль кивнул:
– Если не брать в расчет отсутствие жалования, то не самый плохой вариант.
За дверью послышался протяжный мужской вздох и тут же раздались голоса. Я разобрал тихое бормотание на польском.
– Как вы справляетесь с последствиями? Я имею в виду проблемы с размножением.
– Стерилизация, – просто ответил Габриэль. – Операбельная, безусловно, – тут же добавил он, – а не шарлатанство Клауберга.