– Верно все, и последнее, к сожалению, тоже. Скажем так, это попытка человека, уверовавшего во что-то новое, заставить и остальных уверовать в то же самое. В светлое будущее, например. Но, чтоб уверовать в новое, нужно расстаться со старым, а это многим не по силам. Не все способны трезво и объективно оценивать и прошлое, и настоящее. Ведь надо, чтобы ничто не влияло на твое отношение: ни возраст, ни здоровье, ни личные обиды, ни твое благосостояние, ни уровень взаимодействия с существующей властью и количество бонусов, которые ты получаешь за это взаимодействие. А потому всегда есть люди, которые крепко держатся за былое, даже если оно уже отжило свое.
– А разве это так уж плохо? – полувопросительно, но вместе с тем твердо проговорила Агата, многозначительно глянув на преподавателя. – Эта ситуация как хороша, так и плоха одновременно. Изменения к лучшему – да, это здорово, но ты никогда не знаешь: это к лучшему или к чему-то страшному.
– Сколько раз уже было: приходят к власти люди – «мы сейчас сделаем вам хорошо». И сами становятся еще большим злом!
– Моя мать всегда говорит: «Пусть так, лишь бы не хуже».
– Наши родители просто на своем опыте знают, что такое «хуже».
– Ну и никогда и не узнают, что такое «лучше»!
– Всякий ступающий на путь борьбы с режимом сам становится режимом. Дилемма, не правда ли? – улыбнулся преподаватель, выслушав каждого. – Действительно, любые глобальные перемены в жизни общества происходят посредством потрясений в виде переворотов, мятежей, восстаний и прочей революционной пены. Итог никогда заранее не известен. Никогда! Что бы вам ни говорили с трибун. Вынесет ли нас на сытые берега или накроет пучиной – черт его знает. Но те, кто хотят быстро – одним рывком, пусть кровавым и болезненным, но чтобы одним днем – оказаться в светлом будущем, будут всячески приближать революцию. Те же, кто хотят затишья, пусть тягостного и беспросветного, но стабильного, без потрясений и крови, будут всячески ее сдерживать. В такие моменты рождаются фразы: «Уж лучше так, чем война», «Пусть зло, но знакомое». А закономерный результат – это раскол общества на два противоборствующих лагеря. Один считает, что оно того стоит, другой считает, что не стоит. Все вместе ведет к еще одному конфликту – гражданскому противостоянию. Я лично не верю теперь в революцию, но лишь в эволюцию. Причем в ту, которая способна привести к изменениям в рамках одной отдельно взятой жизни. Но не всякая революция была плоха. Возьмем, к примеру, февральскую в Российской империи.
– Только не говорите, что сейчас будете революцию хвалить!
– Не буду. Но благодаря этому перевороту Россия первой в мире запретила смертную казнь. Были амнистированы узники режима, провозглашена свобода печати, русские женщины одни из первых получили право голоса. Та же прогрессивная Западная Европа еще была далека от этого. А Россия, страна, в которой вчера наказывали батогами за любую глупость, а в ссылку отправляли за неосторожное слово о царской власти, стала вдруг страной человекоориентированных принципов! При этом ожидаемых анархии и хаоса в тот момент – я именно про февраль тысяча девятьсот семнадцатого года в России – не случилось. И это при повсеместном отсутствии царских чиновников и властей на местах. Люди продолжали жить. Неужели взрослыми людьми необязательно управлять? Впрочем, ими все же пыталось управлять так называемое Временное правительство. Поначалу собранное из представителей старой интеллигенции с классическим и весьма сильным воспитанием, но с довольно прогрессивными взглядами относительно царского времени. Такой состав вполне мог обеспечить плавный переход от одного строя к другому без кровавой народной мясорубки.
– Тогда что там пошло не так? – спросил Виктор.
– А разве что-то пошло не так? Человеческая история на отдельно взятой земле всего-навсего пошла своим чередом. Свойственным ей. Прежде чем мы продолжим, я хочу, чтобы вы осознали важный момент: преувеличивать ужасы временного периода – такое же преступление, как и их отрицание или преуменьшение. Мы обязаны видеть все аспекты.
Выждав несколько секунд и убедившись, что его мысль достигла понимания аудитории, он продолжил:
– Узнав, что царский режим пал, из европейской эмиграции поспешил вернуться тот, кто решил, что все сделано неверно, нужно переделать. О чем и начал громко кричать со всех возможных трибун, балконов и броневиков. Поначалу то, что он предлагал, казалось неслыханным, жестоким, немыслимым, неприемлемым и попросту глупым. Его поднимали на смех и просили сойти с трибуны. Свои же товарищи смеялись над этим любителем броневиков и снисходительно называли «бонапартиком», а правительство и не думало воспринимать всерьез этого горлопана, который пересидел опасные времена в эмиграции. Однако в тяжелые времена всякий ефрейтор в шортах на подтяжках, «бонапартик» или просто случайный персонаж с диктаторскими замашками способен вознестись и повести за собой дезориентированную и усталую толпу, и на них впоследствии молится целая нация, обожествляя их и создавая культ. Неожиданная победа нацистов на выборах, шоковая победа большевиков на голосовании в Петросовете – и то и другое еще некоторое время назад считалось чем-то невозможным. Бывшие маргиналы, скоморохи политических арен взлетают на вершину популярности, и везде фактически демократическим путем. Это важно. И там и там умеренная власть уходит в небытие, уступая место узаконенной диктатуре партии.
Раздался голос Армана:
– Вы считаете, народ хоть что-то решает? Народ всегда ставят перед фактом, и плевать, чего он там хочет. Да власть и не может знать, чего хочет народ, учитывая, насколько она от него оторвана. Даже такая власть, которая еще вчера сама была народ, а уже сегодня она новая власть.
Преподаватель поднял большой палец вверх, давая понять, что полностью согласен, но сказал вдруг совершенно иное:
– Но она знает, чего хочет сама. А потому громко и уверенно говорит от имени народа. Но не надо думать, что кучка так называемых народных избранников, у которых в руках вожжи правления, хоть что-то решает. Они могут задавать тон, да, но куда понесут их кобылы, решать кобылам.
– Кобылы не способны ничего решать, – провокационно сказал Виктор.
– Ценное замечание. Вы мне им очень помогли, – согласился преподаватель. – Кобылы действительно не способны решать, но не потому, что природой так заложено. Они попросту заняты другим: они в мыле несутся вперед, ничего не видя, кроме пути, который им указал возница, из-за шор на глазах, надетых им же. Они измучены долгим и тяжелым путем, но сами с комфортом везут своего возницу туда, куда ему нужно. По пути животные получат за свой труд пригоршню овса и будут определены на ночь в теплый хлев – но исключительно чтобы утром продолжить гонку. Куда – решает возница. Но стоит кобылам проявить волю, как они понесут, куда им надобно. Однако вернемся к человеку. Предположим, люди против кардинальных перемен и их устраивает путь, указанный возницей. Одни против по привычке, другие – по невежеству, третьи – из страха, четвертые – из-за личных интересов, которые вполне удовлетворяются существующим режимом. В сумме – жесткая сегрегация, разброд и шатание. Пока лагеря выясняют отношения между собой, они будут управляемы. Но стоит массам начать действовать сообща, они погребут под собой всякую власть. То есть?.. – подначил преподаватель, продолжая подсказывать: – Наше любимое… – протянул он, понизив тон и с интересом глядя на студентов.
– Divide et impera, разделяй и властвуй?
– Да! Но теперь я бы немного видоизменил это с поправкой на время: отвлекай и властвуй. Отвлекай чем угодно: трагедиями, радостями, болезнями, катастрофами, достижениями, опасностью, мифическими врагами. Чем угодно. Поэтому, возвращаясь к вашему замечанию, Арман, – он посмотрел на того с легкой насмешливой сосредоточенностью, – народ не решает тех вопросов, которые вы имели в виду, пока занят другими вопросами. Люди отвлечены и разобщены. И нужно понимать, что это их сознательный выбор. Это наш выбор, если угодно, молодой человек. Наш разум заполнен либо тем, за что мы получаем оплату, либо восторгами и сенсациями, которыми нас щедро снабжают. Мы способны с легкостью тратить свое время, глубоко окунаясь в потоки информации о тех, к кому не имеем ни малейшего отношения. Мы пропитаны суетным любопытством, и любая новинка способна нас отвлечь и погнать за очередной злобой дня, хотя эта злоба ничего, кроме желчи и уродства, дню не принесет. И непременное ежевечернее осознание того, на что был потрачен тот день, рождает одни лишь разочарования и жажду дня следующего. Он в мечтах будет наполнен смыслом, разумом и продуктивностью, но на деле становится отражением дня предыдущего. И все вместе складывается в череду таких дней. Крикливая и пустая недолговечность, изо дня в день составляющая пищу для умов масс, со временем атрофирует навык к глубокому чувствованию и размышлению, и все становится на бегу. Многое хватается от жадности и еще от естественного желания к самосовершенствованию. Но ничего из того, что мы нахватали, не углубляется и не познается даже до середины. Вскорости это познание уступает место другому в очередном марафоне, и только из-за того, что это нечто новое. Парадокс в том, что общество пресыщается даже тем, за что проливало кровь и за что отчаянно боролось, не жалея сил. Неважно, впрочем, добилось оно того или нет. Все порывы и чаяния вскоре утомляют, а по прошествии еще некоторого времени и вовсе начинают раздражать.
Арман хотел что-то произнести, но его опередила девушка с темными волосами:
– А большинство устраивает быть ведомыми! И всегда так было, разве нет?! Они… ну ладно, мы – мы все плывем по течению. Так что у меня вообще никакой жалости ко всем этим народным страданиям. Сами не особо-то и сучим ножками…
– Мысль не нова, – с усмешкой проговорил преподаватель, – но от этого не менее ценна. Еще Лев Толстой говорил, что насильническую власть составляем мы сами[59]. Со стороны может показаться, что во время так называемых революций мы жадно ищем свобод и требуем их от государства. А как свобода замаячит на горизонте – мы бежим от нее, ведь она требует не только инициативы, но и ответственности, к которой большинство не готовы. Поэтому проще передать другим управление собой, чтобы потом с них же и спрашивать за тщету и тяготы своей жизни. И тогда логично выходит, что все происходящее зависит исключительно от высокого начальства, но никак не от самого человека. Человек крайне мало верит в силу своих возможностей. И в свою свободу воли.
И преподаватель многозначительно посмотрел на Армана, сетовавшего на безвольное положение народа.
– Но вот безысходность ситуации: любой представитель того самого начальства, от которого якобы все зависит, думает ровно так же и про себя, перекладывая ответственность и инициативу еще выше.
– А на верхушке этой пирамиды сидит тот, кто больше всех не хочет ничего решать, – со скромной улыбкой продолжила девушка с темными волосами. – Он уже крут, всего добился, пусть теперь остальные…
– А кто тогда всей этой махиной управляет, если никто не берет на себя ответственность? Не случайность же? – сказал Виктор.
– Именно, – кивнул учитель.
– В смысле – случайность?!
[59] Точная цитата Л. Н. Толстого из статьи «Обращение к русским людям: к правительству, революционерам и народу» (1906): «Только перестаньте… повиноваться правительству, служить ему – и уничтожится власть правительства, а с уничтожением этой власти сами собою уничтожатся те условия рабства, в котором вы живете, потому что поддерживаются эти условия только насильнической властью правительства. А насильническую власть составляете вы сами».
Конец ознакомительного фрагмента.